…Тонконогий, порывистый в движениях арабский скакун нервно перебирал копытами под Петром Сергеевичем Бурмистровым, молодым всадником из числа детей боярских.

- Тихо, тихо... - успокаивающе прошептал он, поглаживая коня по шее, после чего подтянул перевязь с саблей, бестолково бьющей по ноге. Вроде уж и не первый день на царской службе – да все пока как-то нескладно… Для лета в Малой Руси было неожиданно прохладно – но набивной тягиляй, поддетый под прочную гусарскую кирасу согревал, как надежда на лучшее будущее.

- Ты, Петр, чего задумался? – окликнул товарища боярский сын Василий Шилов.

- Да больно как-то долго от наших вестей нету. Через реку перешли – и словно сгинули... А ведь ежели они с татарами схлестнулись – так мы должны звуки боя заслышать! Рейтарами залпами бьют, за версту, а то и за две грохот стоит… – скакуну, как видно, передалось смятенное состояние Бурмистрова.

- Тебе о том думать не надобно. Нам что Андрей Васильевич прикажет, то и делать будем! Скажут в дозор идти – идем в дозор! Скажут рубать воров да татар, будем рубать! – последние слова Шилов произнес с жарким предвкушением грядущей сечи и ратных подвигов. В отличие от Петра, его товарищ рвался в свой первый бой – и крепко надеялся на приказ воеводы Бутурлина…

Андрей Васильевич Бутурлин, более известный под прозвищем «Клепик», был человеком уважаемым и почитаемым. Немолодой уже воевода в бою не горячился, людей своих берег, побеждал ворога умением и хитростью – а потому среди ратников пользовался неизменным уважением и почтением. Дед Петра застал Бутурлина еще на воеводстве в Ливнах – а отец под его началом отправился на полудень, строить новую крепость на высоком, правом берегу реки Корочи.

Это было славное время, когда Московская Русь стремительным рывком продвинулась в степь на сотни верст, прикрыв огромный кусок богатого черноземом «Дикого поля» оборонительными валами, засеками, сторожами – и конечно, крепостями. Порядка десяти новых укреплений выросли на границе со степью всего за пару лет – и еще больше в последующие годы… Татары, не ожидавшие столь стремительного рывка Москвы на полудень, стройке новой засечной черты помешать не успели – да и не смогли. Ведь в ту пору крымчаки и турки безуспешно штурмовали захваченный донскими казаками Азов, приковавший к себе как лучшие силы осман, так и татар, вынужденных подчиниться султанскому приказу из Царьграда…

Да, практически стертый с лица земли Азов, основательно разрушенный турецкими осадными орудиями и тяжелыми мортирами, царь под свою руку принять не смог, и османы нынче отстроили новую, даже более мощную крепостью в устье Дона. Но благодаря подвигу донцов Московское царство сумело в кратчайший срок заселить и освоить огромный кусок плодородной черноземной земли! Сопоставимый размерами с не самым захудалым европейским королевством… Что позволило Руси быстро оправиться как от последствий Смуты, так и безуспешной Смоленской войны.

Правда, Корочу тогда еще молодой воевода Бутурлин достроить не успел – место, выбранное им для закладки крепости на меловой горе, сочли не самым удобным, и на следующий год уже воевода Львов поставил в Короче крепкий дубовый тын с пятью башнями, опоясанный рвом. А Андрея Васильевича сперва послали на воеводство в Кольский острог, затем в Воронеж, а затем вновь вернули в Ливны – для бережения от крымских татар... Когда же Богдан Хмельницкий поднял казачье восстание и попросился в царское подданство, Андрея Васильевича направили ему в помощь, позволив набрать служивых людей в следующий на Малую Русь полк – и Сергей Бурмистров вновь оказался под началом славного воеводы! Да только пять лет уже прошло с тех пор, как отец Петра пал от руки ляха… Вот и вышло, что Петр Сергеевич стал едва ли не последним представителем рода Бурмистровых по мужской линии (насколько ему самому было о том известно). Род сей был совсем небогат, и не особо знатен – ибо происходил от бежавшего откуда-то из Саксонии немца еще лет триста тому назад. Но при этом никто из Бурмистровых от службы государевой не бегал и живота своего на службе той не жалел!

- Петруха, ну продай ты мне коня! – с товарищами поравнялся русоволосый богатырь в добротном, сияющем на солнце стальными пластинами бахтерце и остроконечном шеломе.

- Который раз просишь. – отмахнулся Петр. – Ты, Алексей Григорьевич, лучше о предстоящем думай!

- А я всегда к сече готов. – улыбнулся здоровяк.

Он уже цельную седьмицу докучал Петру предложением купить коня за любые деньги. Ведь в отличие от Бурмистровых, дворянский род Жуковых обладал значительным состоянием! Но Петр и не думал продавать своего Ветерка – ведь подарок же отца, успевшего взять у ляхов жеребенка в качестве трофея. Ну, а заодно и кирасу с шишаком, да добрый карабин.... Жеребенок был или чистокровным арабским скакуном, или же очень близкой к последнему помесью с местными польскими лошадьми. А может, и татарскими… Но как бы то ни было, резвый и стремительный на скаку, Ветерок оказался также необычайно выносливым скакуном и слушался только Петра – а по всему «полку» Григория Ромодановского пронесся слух, что быстрее коня не сыскать.

Впрочем, Алешка Жуков внутреннее уже смирился с тем, что продавать скакуна Петр не собирается – и использовал сие предложение под предлогом подокучать, посмеяться или даже просто завязать разговор… Вот и сейчас, оглянувшись назад, он с гордостью сообщил:

- Красиво идем!

С этим было не поспорить – так что Бурмистров лишь согласно мотнул головой... Действительно, воины из полка князя Григория Ромодановского, следующие к броду через Куколку единой кавалерийской колонной в две с половиной тысячи всадников (за исключением высланных вперед разъездов из казаков донских да детей боярских), производят впечатление строгим порядком и равнением среди полков и шквадрон.

Так, впереди следуют драгуны полковника Инвалта в зеленых кафтанах, с легкими тульскими карабинами. Из последних еще можно стрелять с седла, в то время как для выстрела из тяжелого немецкого мушкета уже необходимо спешиться… Драгун в большинстве своем набирают из городских да слобожанских казаков. И стрелки отменные, и в пешем строю действовать привычны – но и лошадей хорошо знают и конному порядку обучены… Строгие и суровые лица у этих воинов – чуют, что будет сеча, и ждут ее хоть без страха, но и без особой радости.

А следом за солдатами полковника Инвалта неотрывно держатся десяток возцов с небольшими полевыми пушечками… Но хоть и не столь велики эти орудия, однако вблизи так шарахнут картечью, что никому мало не покажется!

В противовес драгунам – красные кафтаны да вороненые кирасы мценских рейтар Ивана Семеновича Саса. Рейтары, ловкие и молодцеватые, гарцуют на своих лошадях, готовые в любой момент ринуться в бой! Они доказали свою полезность еще при деде Петра – Степан Бурмистров однажды поведал, что в Смуту его спас немчин из рейтар, Севостьян… Шквадрону Ивана Саса князь Григорий Григорьевич придержал при себе, выделив Пожарскому лишь копейную шквадрону да рейтар полковника Фангалена.

Ну и, наконец, дворяне и дети боярские Белгородского разряда – да с ними также поместная конница воеводского полка Андрея Бутурлина, в коем служат Бурмистров со товарищами. Дети боряские, как говорится, кто во что горазд – но конный строй на марше держат! Ну и потом, у большинства ратников – прочные бахтерцы да шеломы, и пистоли да карабины заместо лука и стрел. Последние, впрочем, у некоторых всадников также имеются – и даже копья у кого-то из дворян есть! Но после огромных потерь, что русская поместная конница понесла в годы Смуты, искусство конной стрельбы из лука стало неуклонно забываться. Ведь сколько отцов тогда выжило, чтобы передать столь непростую ратную науку своим сыновьям?! Вот то-то и оно… А стрельбе из карабинов да пистолей выучиться куда проще будет – да и бьют карабины подальше татарской стрелы.

В конной перестрелке так уж точно…

Главное же – дети боярские Белгородского разряда привычны к схваткам с татарами, и при случае в бою со степняками не потеряются! Хотя боевой опыт имеется у всех полков и шквадрон… И ведь князь Ромодановский не просто так пустил вперед именно драгун да пушкарей – последние при появлении врага должны спешиться, построиться в линию и прикрыть соратников слитными залпами. В то время как дети боярские да рейтары смогут разойтись на крылья – и ударят по ворогу всей силой, прижимая татар к реке... Коих, впрочем, не видать даже на переправе.

Полуденное солнце, хотя и светит ярко, но не приносит тепла – зато весело играет бликами на копейных наконечниках да бронях московских ратников. Пыль за колонной всадников стоит столбом в полверсты! А глава этого грозного войска (уж по меркам Петра Бурмистрова, так точно грозного) – сам князь Григорий Григорьевич Ромодановский… Воевода успел неплохо повоевать с ляхами, отличился в бою под Городком – и поговаривают даже, что дружил с покойным гетманом Хмельницким. Но дружба сия была сложной – по слухам, споры между Григорием Григорьевичем и Богданом Михайловичем едва ли до мордобоя не доходили! Что не удивительно – ведь Ромодановский крепко не любит ляхов, а во время переговоров с делегацией осажденного Львова открыто издевался над панами и оскорблял их… Если бы все зависело только от него, Ромодановский и вовсе не вел бы переговоров с поляками, ибо его ненависть и презрением к ним чрезвычайно сильны! Впрочем, неприязнь не затмевает разума воеводы; в бою князь хладнокровен и бережет своих людей, не отправляя ратников на бездумную и напрасную погибель…

В то время как конный полк Ромодановского продолжает движение к реке, в воздухе повисло безмолвное напряжение. Князь вывел всю свою кавалерию из лагеря и получил в подкрепление всадников Бутурлина, не просто так. Согласно донесению гонцов, Семен Пожарский, возглавивший мощную конную рать, отбросившую было татар, увлекся погоней – но встретил главные силы Выговского! Так что ныне каждый шаг приближает ратников к битве – и каждый из них понимает, что закат увидят уже не все... Впрочем, грохота выстрелов покуда действительно не слышно – и отправленный в дозор Петр ныне лишь настороженно вглядывается в сторону реки да виднеющегося за ней леса.

А по сторонам, куда не кинь взгляда – бескрайние ковыли, колыхающиеся под порывами ветра, словно морские волны!

- Мчится кто-то. – Бурмистров прищурился, первым разглядев медленно рысящего на усталой лошадке одинокого всадника, следующего от переправы. А когда тот приблизился к устремившимся навстречу дозорным, последние с легким холодком разглядели страшно посеченную броню и бурую, подсохшую кровь, густо залившую бахтерец незнакомца…

- Разбили! Разбили нас, братцы! Татары, засада… Тьма их!

Петр не удержался, первым подстегнул Ветерка и помчался навстречу; вблизи стало понятно, что вырвавшийся из сечи всадник едва держится в седле. В притороченном к седлу колчане виднеется всего одна стрела – а вот из груди скакуна торчит уже татарская, да и из крупа тоже… Это, видимо, уже во время бегства.

- Кто таков? Ну же, рассказывай! – вопросил Петр, приблизившись к раненому; несмотря на все попытки придать уверенности своей речи, голос его предательски задрожал.

- Михайло Степанов я, сын Голенищев Кутузов… С поместной конницы князя Куракина… – выдавил из себя всадник, чьи губы задрожали от боли и напряжения.

На него было страшно смотреть: татарская сабля оставила глубокую метину на щеке и срубила кончик носа – а левая, сильно посеченная рука повисла безвольной плетью… И все же раненый продолжил свой сказ, понимая, как важны сейчас его сведения для следующих к броду московских ратников:

- У Сосновки татар встретили, ударили, крымчаки побежали. Через болота их погнали, через гать… Да только ждали нас в западне – как гать миновали, из леса выступила тьма кромешная! Тысячи и тысячи ханские, везде: спереди, сзади, по бокам. Попытались мы развернуться, но куда там! Тысячи стрел, братец, тысячи... Наших вроде немало было, сильная рать – но тут на каждого по шесть татар разом навалилось... Лишь рейтары Змеева, не успев толком гати миновать, сумели отступить да от погони татарской отбиться… Да теперь за ними уже сам Выговский с ляхами да черкасами поспевает!

Михайло страдальчески прикрыл глаза, уже совсем откровенно пошатываясь в седле – да и коня его бьют крупная дрожь: того и гляди, падет!

- Погоди, браток! – растормошил раненого Петр, чувствуя при этом, как отчаянно забилось сердце в груди. – С князем-то что?

- Того не ведаю... Коли выжил – так верный полон.

На последних словах взгляд конника окончательно потух, тело его обмякло; Петр едва сумел удержать раненого, чтобы тот не вывалился из седла.

- Выручайте, братцы! Нужно его в лагерь доставить, да коня заводного дать, иначе помрет. А я к воеводе, доложить! Разбиты Львов и Пожарский, а к броду уже Выговский с ляхами да черкасами спешит…

Быстроногий Ветерок словно ждал мгновения, когда Бурмистров бросит его вскачь. Не успевшая выгореть на солнце трава тотчас слилась в единый малахитовый ковер под копытами жеребца – а бьющий в лицо ветер аж выдавил слезу из глаз! Сперва Петр вознамерился скакать с докладом к своему воеводе – Андрею Васильевичу Бутурлину, доложить окольничему все как есть, а уж тот сам сообщит Ромодановскому… Но стоило дозорному приблизиться к драгунам, как по глазам ему ударил яркий солнечный блик, отразившийся от позолоты на зерцальном доспехе князя Ромодановского, следующего с драгунами в голове войска! И тотчас смекнув, что в столь напряженной обстановке он и сам имеет право обратиться с докладом к командующему конной ратью, Петр развернул скакуна к князю и окружающим его рындам – отборным ратникам-телохранителям.

- Куда-а-а! – конные стражи князя ожидаемо перегородили Бурмистрову путь одоспешенной грудью, и тот поспешно закричал:

- Беда, княже! Князья Семен Пожарский и Семен Львов разбиты ханским войском, угодили в западню! Уцелели только рейтары Змеева! Они оторвались от татар – но теперь отступают от Выговского, преследующего рейтар главными силами!

Словно в подтверждение слов гонца где-то далеко впереди послышались редкие выстрелы самопалов – а парой мгновением спустя неожиданно мощный, гулкий залп! Да белесое облако дыма поднялось за рекой в стороне лесной опушки…

Григорий Григорьевич, вовсе не старый еще, крепкий мужчина чуть больше сорока, напряженно воззрился вдаль – и только после обратился к гонцу, послав крепкого вороного жеребца вперед:

- Тебя-то как величать, сын боярский?

- Петр Бурмистров, Сергея Бурмистрова сын. – склонил голову всадник, подивившись силе голоса Ромодановского. Да и облику его он тожеподивился: черные густые усы, зачесанные в стороны – и до синевы выбритый подбородок на европейский манер! Да еще длинный такой, прямой нос… Крепок и тучен воевода – впрочем, тучность зерцальный доспех скрывает, а вот ширину покатых плеч уже никак не скрыть.

- Знавал батюшку твоего, Царствия ему Небесного. Достойный был воин… Не посрами память его!

- Не посрамлю! Жизнь за то отдам! – с жаром воскликнул Петр.

- Жизнь раньше времени отдавать не смей! После восьмого десятка в бою гибни. – улыбнулся воевода. – Понял приказ?!

- Понял! – Петр улыбнулся в ответ, но Григорий Григорьевич уже повернул голову в сторону трубача:

- Труби приказ «рысью»! Идем к броду, нужно успеть занять его прежде Выговского!