...- Турки поставили кананчи у Азова, в трех верстах выше по течению Дона - там, где река расходится на два рукава. Мимо не проскочить, пушки османские палят густо - а промеж каланчей ещё и цепь толстенная натянута! И стоят они в низинах у самой воды, подкопа не сделать - грунтовые воды слишком близко залегают. Да ещё и янычар в каланчах порядком - по три сотни человек с пушкарями в каждой... Да ещё сотен пять в Лютике - эта крепость закрывает собой Метрвый Донец, полуночное донское гирло. Там османские пушки перекрывают огнём, почитай, всю реку! Весной ходили мы на Лютик, и даже поднялись на стены... Да кровли уже сверху ломали, чтобы внутрь проникнуть! Но воевода царский Иван Хитрово приказал отступить, о чем Алексею Михайловичу мы в Москву отписали... А уж после разлив весенний начался, и Лютик взять мы не успели. Многих казаков в том штурме поранило крепко, меня вскользь зацепило - и даже атамана нашего, Михаила Дмитриева янычары подковали из мушкета...
Семен только грустно покивал, внимательно слушая рассказ своего нового товарища, Митрофана - а тот, как ни в чем не бывало, продолжил вещать:
- Летом же подступили мы к каланчам. Шанцы подкопали на сто саженей, пушки сверху поставили - да из пушек зело метко били по османам! Поверху башен мы, почитай, все тюфяки турецкие с лафетов сбили... Но внизу больно крепка у каланчей каменная кладка! Наши пушки их взять не смогли - а как ринулись мы с лестницами на штурм, так встретил нас заряд картечи...
Семён, представив себе эту картину, аж зябко повёл плечами. Он видел, на что способна картечь из тромблона - а уж что говорить о бьющей в упор пушечной картечи? Даже помыслить о том жутко!
- Погоди, брат Митрофан - а как же вы тогда в море вышли, коли Дон каланчи закрыли, а Метрвый Донец держит Лютик?
Митрофан Орлов, сухощавый и долговязый русоволосый казак с открытым добродушным лицом, весело усмехнулся:
- Турки да татарове хитры, а донцы все одно хитрее! Мы на вересень к каланчам вновь подступили, стали по ним днем из пушек палить, а ночью по воде тяжёлые дубовые бревна спускать, чтобы цепи рвали, да османам спать не давали... Чтобы те думали, что мы на прорыв идём, и днем и ночью глаза не сомкнув!
Семён довольно усмехнулся, одобряя казачью смекалку, а Митрофан, между тем, продолжил:
- У Щучьей косы, что перед самыми каланчами, есть узкая протока с полуночной стороны. Она непригодна и для малого струга, не говоря уже о больших - но мы протоку расширили, покуда осман отвлекали огенным боем у каланчей. А как расширили ерик, так ночью под самым носом у осман в море прошмыгнули!
Семён вновь покачал головой, подивившись смекалке казаков - а Митрофан продолжил хвастливо рассказывать о подвигах донцов:
- А как в море мы вышли, так повстречали турецкие гребные каторги, что подкрепление янычар в Азов везли. Суда покрупнее ваших галер - да небось знаешь, да?
Недавний турецкий невольник утвердительно кивнул - он видел каторги для перевозки пешцев или грузов, и они были действительно крупнее боевых османских галер.
- Ну, так каторги османские пушками вооружены токмо на носу! А наши струги быстрее, да на поворотах ловчее, и пушки вертлюжные вдоль бортов! Мы как волки вокруг медведя кружили, покуда неповоротливые галеры османские пытались за нами развернуться. Да из пушек вертлюжных палили по янычарам, да из пищалей целым бортом! Один борт стреляет, другой пищальки перезаряжает... И потому палили мы куда крепче и чаще янычар! Сотни полторы поганых побили, могли и вовсе потопить ворога - да запас огненного зелья пришлось бы, почитай, целиком извести... Зато к ночи ваши галеры разглядели, что от каравана морского отбились - да в темноте на клинок и взяли, покуда турки нас не ждали!
Воодушевленный Митрофан дружески хлопнул Семена по плечу - а тот смог только благодарно улыбнуться и кивнуть. Упоминание ночного боя пробудило в нем слишком сильные, противоречивые чувства - где помимо радости нашлось место и все сильнее разгорающейся ненависти к османам, тщательно сдерживаемой в полоне, и невольный страх... Ведь два десятка больших стругов (куда более крупных, чем представлял себе Семён) идут ныне в сторону Крыма. Свыше тысячи донцов пошли в морской набег на татар - и хотя сила вроде немалая, но идут же в самое пекло... А ведь при Конотопе у воеводы Пожарского, к примеру, было куда больше всадников! И теперь при мысли, что в очередном неравном бою Орлов может вновь попасть в полон, у бывшего рейтара волосы дыбом встают...
Конечно, Семён гнал от себя эти мысли. Не для того же Господь вызволил его из неволи турецкой, чтобы тотчас в неволю татарскую отправить?! Да и потом - данный на галере обет именно подобные казачьи набеги на Крым и подразумевал. Что же, теперь от своих слов отказаться, от обещания, данного Богу?! И помыслить о таком страшно... Наконец, обнадеживало Орлова и иное - казаки утверждали, что хан с большим конным войском ушёл в Малороссию, помогать ляхам и Хмельницкому воевать с русскими воеводами да сохранившими верность царю черкасами. И поныне не возвернулся хан с ордой с полуночной стороны... А вот набег донцов как раз для того и предназначен, чтобы спохватились Гиреи, и возвернули татар беречь родные места от морских налётов!
В чем будет великая помощь царским ратникам...
- Давайте что ли полудневать, браты казаки?
Голос подал есаул Прохор Григорьев, старший из казаков на струге - и Митрофан первым его поддержал, громко воскликнув:
- Любо! Читай молитву, Прохор!
- Любо!!!
Поддержали решение старшого и прочие донцы. Слаженным хором они степенно и торжественно прочитали "Отче наш" - и молитву тотчас подхватили на соседних судах... А Митрофан уже раскрыл походную торбу перед Семеном и подсевшим к ним Петром:
- Ну, братцы, буду вас потчевать, чем Бог послал... Снедь у меня нехитрая, походная - а вот вернёмся на Дон, там яства будут куда как богаче! Да и в Крыму, глядишь, от пуза наедимся мясной шурпы...
- Ничего! Я буду рад и глотку свежей воды!
Семён согласно кивнул, поддержав Петро, а вот Митрофан неожиданно строго ответил:
- А вот воду беречь надо. В море свежей водицы не найти, мы на галерах хоть малый запасец и взяли... Но ведь и полонянников, почитай, под две сотни освободили! Да ещё и черкесам вашим сколько воды отдали... А рыбка у меня вяленая, жирная, добро солёная! Сам вялил, и соли нашей бахмутской, казачьей не жалел - так что сделайте до еды по глотку, горло промочить. А уж потом после рыбки попьете...
Митрофан сам сделал первый глоток, после чего пустил бурдюк с доброй ключевой водицей по кругу. Еда оказалась действительно нехитрой, походной - по половине головки лука на брата, также по половине пресной ржаной лепешки. Та Семёну сперва не очень понравилась - хотя даже такой хлеб был куда лучше турецкого, что давали рабам на галере! Но после, в сочетании с насыщенно-солёной таранью он посмотрел на ржаную ковригу, столь выгодно оттеняющей терпкий вкус вяленой рыбы, уже совсем другими глазами... А уж тарань-то показалась бывшему невольнику вкуснейшим яством из всех, что он когда-либо пробовал! Жирная, солёная, упругая на зубок, но не каменно-жесткая... Оценил её вкус и Петро, с искренним блаженством обсасывающий хвостик тарани:
- Добрая рыбка, ох и добрая! Её бы да под холодный хмельной квасок...
- Погоди, погоди, Петро! Ты же из черкасов - а у вас разве что, казачьи законны поменялись?! В походе ведь хмельное запрещено под страхом смерти!
Невольно смутившийся запорожец лишь поматал головой:
- Да ты что, Митрофан? В походе ни-ни, это я так, помечтать...
Семён только улыбнулся, заметив смущение старого товарища по несчастью - и невольно вспомнил про Даргана... Но последний в числе прочих горцев-черкесов отправился на полудень, взяв турецкую галеру. Не столь и далёк их родной горный край, граничащий ныне с турецким побережье... Быть может, черкесы и желали бы помочь донцам, налетев вместе с ними на Крым - но то было неосуществимо сразу по нескольким причинам.
Во-первых, даже на больших казачьих стругах, вмещающих где-то под семьдесят донцов, да прицепленных к ним рыбацким челнам, что могут идти под парусом, все одно не хватило бы места разместить всех горцев. К тому же походный атаман Терентий Павлов, к осени кое-как оправившийся от летненого ранения у каланчей, рассчитывал освободить христиан и в Крыму... Во-вторых, если бы горцы и отправились вместе с казаками в Крым, то уйти на Дон они бы уже не смогли. Турецкая галера просто не прошла бы расчищенным ериком...
Ну, и в-третьих, незнание языка друг друга большинством воинов с обеих сторон сильно осложнило бы совместные действия донцов и горцев. А посему одним плыть на закат, в Крым - другим же держать путь на полудень, к родным горам...
Пролив между турецкой крепостью Таман (знал бы Семён, что это и есть былинная Тмутаракань!) и татарским берегом у Керчи (некогда древнерусским Корчевым) донцы миновали ночью. Казачьи кормчие отлично ориентировались по звездам - да и потом, большинство их уже бывало в местных краях в предыдущих походах... Невольно узнал "родные" места и бывший галерный раб, с растущей тревогой, но одновременно и с воодушевлением приближающийся к крымскому берегу. Ну как же - ведь ему выпал столь удобный случай исполнить обет, данный единому Господу нашему Иисусу Христу!
А волнение свое и страх Семён глушил разговорами с Митрофаном - да размышлениями о том, как все же причудлив Божий промысел. Довелось же в сотнях - да что там в сотнях, едва ли не в тысяче (!) - вёрст от родного дома на Рязанщине встретить родича, пусть и дальнего... Но ведущего свой род из все тех же краёв - род древних рязанских казаков-Орловых! Да ещё и выручить его в сече... Митрофан всего на пару лет старше Семёна, но уже успел обзавестись собственным куренем в Черкасском городке - и крепким уважением среди вольных донских воинов. Да ещё и женой-турчанкой (вернее, отуреченной гречанкой), и малой дочкой! Полонянницу Митрофан взял в год битвы у Конотопа, когда донцы налетели на Крым во главе с войсковым атаманом Корнилом Яковлевым. Одна беда - налетели они на Крымское побережье ещё до битвы, а вот про налёт донцов хан прознал уже после сечи... Поверни же все иначе - и донцы могли отбить Семена из полона уже два года назад!
Ну да что о том горевать? Ныне свободен, и то ладно... Зато по слухам, именно после того набега хан развернул свою орду вспять! Несмотря на тяжёлые потери русской рати и её отступление от Конотопа, Мехмед Гирей вынужденно повернул в Крым. Так что и Выговский от своей весьма условной победы не получил ровным счётом ни-че-го! Скорее наоборот - он утратил доверие сподвижников, а следом за тем и гетманскую булаву...
Удобный для высадки участок берега казаки заприметили ближе к рассвету - тихую, песчанную бухту со спокойной водой, обрамленную с двух сторон вдающимися в море скалами. Не столь и высокие холмы в двадцати саженях от воды (не чета скалам, едва различимым по левую руку!), выгоревшая на жарком летнем солнце трава... И ещё прежде, чем струги уткнулись бы в жёлтый крымский песок, казаки принялись готовить самопалы к бою.
После боя на галере Семён смог разыскать берендейку к тромблону, внешне напоминающему рейтару привычный карабин. С той разницей, что пуля из него бьет дальше, чем стрелы тугих степных луков - а вот заряд "дробовой пищали" поражает противника всего с нескольких шагов. В абордажной схватке на корабле оружия лучше не найдешь! Но вот в перестрелке с крымчаками с тромблоном ловить вообще нечего...
И все же хоть какое-то огнестрельное оружие лучше, чем его полное отсутствие - а что с боя взято, то свято. Потому Семён остался с "дробовой пищалью" - в то время как шести десяткам русских невольников из числа бывших ратников и пленных казаков, выдали трофейные турецкие мушкеты. В том числе и Петро... Третью же часть турецкого оружия отдали черкесам, как и небольшой запасец пороха - то же ведь христианские души. Коли встретят ворога в море, так может, смогут отбиться... Или хоть без боя не сгинут, как русские ратники под Чудново!
А ещё согласно древнему казачьему обычаю, Семёну достались как кинжал Ахмеда, так и сабля Умар-бея. Последнюю - добротной стали турецкий кылыч с широкой, обоюдосторонней елманью, Орлов с лёгким сожалением уступил Петро. Всё же черкас явно лучше владеет клинком - а в походе это куда важнее... Себе же Семён оставил кривой кинжал - им пырнуть наука невелика!
...Казаки принялись спрыгивать в воду через борт, как только струг их сел дном на мелководье. А что? Это ведь не какой-то там челн или "набойная ладья" из одного-единственного бревна. Как выяснилось, большие казачьи струги не шибко уступают княжеским ладьям! Ломая нерешительность и страх замочить порох из-за брызг, тяжело перевалился через борт и Семён - в одно мгновение оказавшийся по пояс в бодрящей своей свежестью, но отнюдь не холодной воде! В первое мгновение возникло чувство неудобства - мол, куда шлепать-то в мокрых штанах, словно обделался? Но неловкость мгновенно сменил истинно ребяческий восторг.
Наконец-то он оказался в море!
Орлов едва-едва подавил совершенно губительное желание окунуться в море с головой - как его уже подтолкнул в спину Митрофан:
- Давай, Сёма, не теряйся! Нужно ещё струг до берега дотащить...
Впрочем, струг на прибрежный песок вытащили те невольники, кому не хватило оружия. Они же остались у судов - ну, куда им на татар с голыми руками?! А вот более сотни гребцов с мушкетами или каким холодным оружием (в подавляющем большинстве - или с пищалью, или с саблей) наказной атаман пустил вперёд, в обход холмов... Что по-своему даже справедливо. Казаки ведь рисковали собой, чтобы освободить невольников, несли потери в ночном бою? Значит, теперь уже полонянникам потребно вернуть должок и доказать, что они чего-то стоят в сече! И что достойны остаться с казаками, коли возникнет такое желание.
Вот у Семёна, к примеру, это желание возникло сразу...
Небольшое татарское поселение-кочевье обнаружилось всего в паре вёрст от берега. И походный атаман тотчас разделил своих воинов на три неравные части... Один отряд из самых ловких, быстроногих казаков двинулся вперёд со всей возможной поспешностью, следуя к татарским выпасам. Большую же часть воинов Терентий отправил в обход - перекрыть путь бегства татарам широкой цепочкой стрелков! Чтобы ни одна мышь не проскользнула, не упредила соседей о высадке донцов на берегу... Ну, и сотня казаков вместе с невольниками двинулась к поселению-кочевью, не имеющему ровным счётом никаких укреплений.
За что скотоводам-татарам нынче придётся жестоко поплатиться...
Приближение казаков не осталось незамеченным. Как только одна из татарок, покинувшая шатер по своим надобностям, заприметила донцов в первых лучах рассветного солнца, она отчаянно, истошно завизжала, поднимая сородичей! Вскоре среди шатров и кибиток забегали мужики, ринувшие было к выпасам... Но там уже загремели первые выстрелы донцов, отсекших татарам путь к табуну. Да и невольники перешли уже на бег, желая как можно скорее схватиться с недавними мучителями!
И воздать ворогу полной мерой... А следом за ними поднажали и донцы, среди которых мелькнула фигура Митрофана.
Быстро все взвесив, крымчаки твёрдо двинулись им навстречу - покуда бабы и дети побежали из посёлка, отчего сердце Семёна резануло какое-то странное чувство. Не сочувствие или сомнение, нет - скорее уж уважение к противнику, твёрдо решившемуся пожертвовать собой: ведь татар не наберётся и сотни! Но решительно вытянулись крымчаки неровной линией, взяв в руки тугие степняцкие луки... Однако мгновение какой-то даже жалости к татарам мгновенно прошло, как только в сторону донцов густо полетели стрелы! Достающие воев аж за две сотни шагов... Пусть и наносят они пока лишь лёгкие скользящие раны, скорее даже царапины.
Но все же - целых двести шагов!
К подобному Семён, как-то сроднившийся с мыслью, что дальность выстрела рейтарского карабина превосходит дальность точного выстрела конного татарского лучника, оказался не готов. Но в том-то все и дело, что всадники стараются бить прицельно, заметно сокращая расстояние полёта стрелы! Кроме того, само построение татарского "хоровода" не позволяет конным бить густо, накрывая стрелами значительную площадь...
В отличие от спешившихся лучников - ведь сравнительно большому их отряду не требуется тщательно целиться. Достаточно бить по направлению, на предел полёта срезня - и все одно ведь накроют приближающихся донцов густым ливнем стрел!
- Замирай, браты, замирай! На месте! К залпу готовьсь! У кого фитили - палите их, да скорее цепляйте в жаграх!
К вящему удивлению отчаянно запыхавшегося Семёна, с непривычки быстро сбившего дыхание, голос подал именно Петро. Запорожец принялся уверенно командовать стрелками из числа недавних невольников - и только после его поддержал есаул Григорьев:
- Стой! Прикладывайся! Целься под колени!
Казаки и вооружённые кремневыми да фитильными мушкетами гребцы поспешили замереть - замереть отчаянно кривой линией за полторы сотни шагов до татар, стараясь при этом не мешать друг другу целиться. Но на этом расстоянии степняцкие стрелы начали уже убивать... Рядом с Семеном, всего в паре шагов он него, беззвучно рухнул наземь невольник с пробитой грудью стрелой! И подгоняемый отчаянным страхом смерти, Орлов положил наземь покуда бесполезный тромблон, поспешив подхватить лёгкий турецкий мушкет трясущимися от напряжения пальцами... Бей или беги - но бежать нет никаких сил. Зато курок мушкета уже взведён - осталось лишь навести мушку, как приказал есаул...
- Пали!!!
Громогласно грянул поспешный залп свыше сотни мушкетов - и Орлов, не успев сделать своего выстрела, огорченно цокнул языком. Порядки казаков затянуло густым пороховым дымом - но сквозь дым послышался до боли знакомый голос черкаса:
- Кто с фитильными мушкетами не успел пальнуть - ждите! Пусть дым рассеется! Остальные - пищали перезаряжай!
Народ, к слову сказать, подобрался тёртый. Донцы издревле славились хорошими стрелками, переняв навыки огненного боя у янычар - да и пропитание они добывали охотой. Среди невольников же мушкеты раздали бывшим ратникам - стрельцам, казакам, рейтарам... И когда дым рассеялся, Семёну предстала вдвое истончившаяся цепочка татар! Причём часть уцелевших уже показали спину, в животном страхе надеясь спасти свои шкуры...
Но все это Орлов отметил краем глаза - ибо уже раздалась знакомая команда:
- Целься!
Рядом, всего в шаге от Семёна свистнула ещё одна стрела. Но доверившись Божьему промыслу, он упрямо нацелил мушкет на замершую особнячком группу татарских лучников, опустив мушку к коленям степняков... Ведь на таком расстоянии пуля полетит заметно выше прицельной точки.
Указательный палец Орлова мягко лёг на спусковой крючок - и также мягко потянул его на себя, как только раздалась долгожданная команда:
- Пали!!!