Я посвящу эту главу рассмотрению различных возражений смешанного характера, которые были выдвинуты против моих воззрений, так как этим путем может лучше выясниться кое-что из того, что обсуждалось раньше. Но было бы бесполезно разбирать все эти возражения, так как многие из них были сделаны писателями, которые не дали себе труда понять самый предмет. Так, например, один известный немецкий натуралист утверждал, что самая слабая сторона моей теории заключается в том, что я рассматриваю все органические существа как несовершенные; между тем в действительности я говорил, что все они не настолько совершенны, какими они могли бы быть по отношению к окружающим их условиям, и это доказывается тем, что многочисленные туземные формы во многих точках земного шара уступили свои места вторгавшимся чужеземцам. Кроме того, если бы органические существа и были вполне приспособлены к окружающим условиям в одно какое-нибудь время, они не могут остаться таковыми после того, как эти условия изменились, если сами они не изменятся соответствующим образом, и никто, конечно, не станет оспаривать того, что физические условия каждой страны, равно как и количество и характер ее обитателей, претерпели много изменений.

Недавно один критик, щеголяя математической точностью, настаивал на том, что долговечность весьма выгодна всем видам, так что тот, кто верит в естественный отбор, «должен построить свое генеалогическое дерево» таким образом, чтобы все потомки были долголетнее своих предков! Неужели наш критик не может понять того, что двухлетнее растение или одно из низших животных может попадать в холодный климат и погибать там каждую зиму и, однако, благодаря полезным свойствам, приобретенным путем естественного отбора, выживать из года в год при помощи своих семян или яиц? Рей Ланкестер недавно обсуждал этот вопрос, и – насколько сложность предмета дает возможность составить определенное суждение – он приходит к заключению, что долговечность обыкновенно стоит в соотношении с положением каждого вида на органической лестнице, а также со степенью расходования организма на процесс воспроизведения и на общую деятельность. И эти качества, вероятно, в весьма значительной мере определялись естественным отбором.

Приводился и тот довод, что как ни одно из египетских животных и растений, о которых мы знаем что-нибудь, не изменилось в течение последних трех или четырех тысячелетий, точно так же не изменилось, вероятно, ни одно из них и нигде на свете. Но, по замечанию Д. X. Льюиса, этот способ аргументации доказывает слишком много, потому что древние домашние породы, изображенные на египетских монументах или набальзамированные, весьма близко схожи или даже тождественны с теми, которые живут в настоящее время, а между тем все натуралисты признают, что эти породы произошли путем видоизменения их первоначальных типов. Многие животные, которые остались без изменения с начала ледникового периода, могли бы служить несравненно более разительным примером, потому что они подвергались большим переменам климата и переселялись на большие расстояния, между тем как в Египте жизненные условия за последние несколько тысячелетий оставались, насколько мы знаем, совершенно однообразными. Факт незначительности или даже полного отсутствия изменений со времени ледникового периода с некоторым успехом мог бы быть обращен против тех, кто верит во врожденный и необходимый закон развития, и совершенно бессилен против учения о естественном отборе или о переживании наиболее приспособленного, – учения, которое предполагает, что когда случайно возникают видоизменения или индивидуальные различия полезного свойства, то они сохраняются, но это осуществляется лишь при известных благоприятных обстоятельствах.

Знаменитый палеонтолог Бронн в конце своего немецкого перевода моей книги спрашивает, каким образом объяснить с точки зрения естественного отбора, что разновидность может жить бок о бок с породившим ее видом? Если оба они приспособились к слегка различной жизненной обстановке или условиям, то они могут жить вместе; и если мы оставим в стороне полиморфные виды, изменчивость которых, по-видимому, носит особый характер, и все чисто временные видоизменения, каковы размеры, альбинизм и пр., то более постоянные разновидности, насколько я могу судить, обыкновенно оказываются населяющими различные местообитания, как, например, возвышенности или равнины, сухие или сырые местности. Далее, у животных, которые много странствуют и легко скрещиваются между собой, разновидности, по-видимому, обыкновенно приурочены к различным местностям.

Бронн настойчиво утверждает также, что отдельные виды никогда не разнятся друг от друга отдельными признаками, но всегда многими; он спрашивает, каким образом всегда случается, что несколько частей организма видоизменяются одновременно путем вариаций и естественного отбора. Но в этом случае нет никакой необходимости предполагать, что все части какого-нибудь организма изменились одновременно. Самые поразительные видоизменения, отлично приспособленные к какой-нибудь цели, как уже было замечено раньше, могут быть приобретены при помощи последовательных уклонений, хотя бы и слабых, сначала в одной части, затем в другой; а так как они передаются все вместе, то и производят на нас такое впечатление, как будто бы они возникли одновременно. Самым лучшим ответом на вышеприведенное возражение могут служить, впрочем, те домашние породы, которые были видоизменены главным образом по воле человека, отбиравшего их с какой-нибудь специальною целью. Посмотрим на скаковую и ломовую лошадь или на борзую собаку и мастифа. Все их телосложение и даже их умственный склад видоизменились, а между тем, если бы мы могли проследить каждую стадию в истории их превращений – а последние стадии проследить возможно, – мы не увидели бы крупных и одновременных перемен, а лишь легкие видоизменения и усовершенствования сначала в одной части, затем в другой. Даже в том случае, когда отбор применялся человеком лишь к какому-нибудь одному признаку – чему лучшим примером могут служить наши культурные растения, – мы неизменно замечаем, что если эта одна часть, будь то цветок, плод или листья, весьма сильно изменилась, то и другие части почти все претерпели легкие видоизменения. Это можно объяснить отчасти принципом соотносительного роста и отчасти так называемой самопроизвольной вариацией.

Гораздо более серьезное возражение было выставлено Бронном, а недавно также и Броком, а именно что многие признаки, по-видимому, не приносят никакой пользы их обладателям и потому не могли испытывать на себе влияния естественного отбора. Бронн указывает, например, на длину ушей и хвостов у различных видов зайцев и мышей, на сложные складки эмали на зубах многих животных и на множество аналогичных примеров. В применении к растениям этот вопрос был разобран Негели в его замечательном исследовании. Он признает, что естественный отбор сделал многое, но настаивает на том, что семейства растений отличаются друг от друга главным образом морфологическими признаками, которые, по-видимому, совершенно не важны для благополучия видов. Поэтому он верит в прирожденную наклонность видов прогрессировать и совершенствоваться. Он указывает на расположение клеточек в тканях и листьев на осевых частях как на примеры, когда естественный отбор не мог действовать. К этому можно прибавить также численное деление частей цветка, положение семяпочек, форму семян, когда она не приносит никакой пользы при обсеменении, и т. д.

Карл Вильгельм Негели. Фотограф и дата съемки неизвестны

Вышеприведенное возражение весьма серьезно. Тем не менее мы должны прежде всего быть крайне осторожны в своем стремлении решать, какие черты строения полезны в настоящее время или были полезны раньше тому или другому виду. К тому же следует постоянно помнить, что, когда видоизменяется одна часть, то же случается и с другими вследствие причин, не вполне выясненных, каковы, например, усиленный или уменьшенный приток пищи к одной части, взаимное давление частей, причем развившаяся раньше часть угнетающим образом действует на развивающуюся вслед за нею и т. д., равно как вследствие других причин, приводящих к многочисленным и таинственным фактам соотношения, которых мы совершенно не понимаем. Все эти факторы ради краткости можно соединить вместе под общим выражением «законы роста». В-третьих, мы должны допустить прямое и определенное действие изменения в жизненных условиях и так называемые самопроизвольные вариации, в которых природа условий играет совершенно подчиненную роль. Вариация почек, как, например, появление махровой (моховой) розы на обыкновенной розе или нектарин (гладких персиков) на персиковом дереве, представляет хорошие примеры самопроизвольных вариаций; но даже в этих случаях – если мы припомним, какое сильное влияние оказывает ничтожная капля яда на образование сложных галлов, – мы не можем быть вполне уверенными в том, что вышеуказанные вариации не являются результатом какого-нибудь местного изменения в природе сока, зависящего от изменения условий. Для каждого легкого индивидуального различия должна существовать какая-нибудь действительная причина, так же как для более сильно выраженных вариаций, возникающих случайно; и если неизвестная причина будет действовать упорно, то почти несомненно, что все особи данного вида изменятся сходным образом.

В прежних изданиях этой книги я, как мне теперь кажется, не оценил в должной мере, насколько часты и важны видоизменения, зависящие от самопроизвольной изменчивости. Но невозможно объяснять этой причиной бесчисленное множество особенностей строения, столь хорошо приспособленных к образу жизни каждого вида. Это представляется мне столь же маловероятным, как и то, что этим путем может быть объяснено возникновение хорошо приспособленной формы скаковой лошади или борзой собаки, которые возбуждали такое изумление в умах прежних натуралистов, пока не был хорошо понят принцип отбора человеком.

Нелишним будет пояснить примерами некоторые из предыдущих замечаний. Относительно предполагаемой бесполезности различных частей и органов едва ли нужно отмечать, что даже у высших и наилучше известных животных существуют особенности строения, которые настолько высоко развиты, что никто не сомневается в их важности, и, однако, их значение до сих пор не выяснено или было выяснено только недавно. Бронн указывает на длину ушей и хвоста у различных видов мышей как на примеры, хотя и ничтожные, различий в строении, которые не имеют никакого специального значения; по этому поводу я могу упомянуть, что, по исследованиям д-ра Шебля, наружное ухо обыкновенной мыши необычайным образом снабжено нервами, так что оно, без сомнения, служит органом осязания; следовательно, длина ушей едва ли может быть совершенно неважным признаком. Мы сейчас увидим также, что хвост для некоторых видов служит весьма полезным хватательным органом, а в таком случае его значение находится в большой зависимости от его длины.

Что же касается растений, которыми я исключительно и займусь далее, по поводу статьи Негели, то все, конечно, согласятся с тем, что цветки орхидей представляют множество любопытных подробностей строения, на которые несколько лет тому назад посмотрели бы как на простые морфологические особенности, не имеющие никакой специальной функции; между тем в настоящее время известно, что они имеют величайшее значение для оплодотворения видов при помощи насекомых и, вероятно, были приобретены путем естественного отбора. До последнего времени никому не пришло бы в голову, чтобы неодинаковая длина тычинок и пестиков у диморфных и триморфных растений и их расположение могли иметь какое-нибудь значение, а теперь мы знаем, что это именно так.

В некоторых целых группах растений семяпочки прямостоячие, в других – висячие, а у некоторых немногих растений в одной и той же завязи одна семяпочка занимает первое из указанных положений, а другая – последнее. Эти положения с первого взгляда кажутся чисто морфологическими признаками, т. е. не имеющими никакого физиологического значения, но д-р Гукер сообщает мне, что в одной и той же завязи иногда оплодотворяются только верхние семяпочки, а в других случаях только нижние, и он высказывает предположение, что это, вероятно, зависит от направления, в каком пыльцевые трубки входят в завязь. Если это так, то положение семяпочек – даже когда в одной и той же завязи одна из них прямостоячая, а другая висячая – может явиться результатом отбора некоторых легких уклонений в положении, благоприятствовавших оплодотворению и получению семян.

Некоторые растения, принадлежащие к разным семействам, обыкновенно образуют двоякого рода цветки: одни – открытые, обычного строения, другие – закрытые и недоразвитые. Эти два рода цветков иногда удивительно разнятся друг от друга по строению, тем не менее можно видеть, как они постепенно переходят друг в друга на одном и том же растении. Обыкновенные открытые цветки могут скрещиваться между собой и таким образом обеспечивают те выгоды, которые получаются при такой операции. Однако закрытые и недоразвитые цветки, очевидно, имеют весьма большое значение, так как они наверняка приносят известное количество семян с затратой поразительно малого количества пыльцы. Эти два рода цветков, как только что было указано, часто сильно разнятся между собой по строению: лепестки у неполных цветков почти всегда состоят из одних зачатков, и диаметр пыльцевых зерен уменьшен. У Ononis columnae пять из чередующихся тычинок зачаточны, а у некоторых видов Viola в таком положении находятся три тычинки, так что лишь две сохраняют свою нормальную функцию, да и те очень малых размеров. В шести из тридцати закрытых цветков одной индийской фиалки (название мне неизвестно, так как эти растения никогда не производили у меня вполне развитых цветков) вместо нормального числа – пяти чашелистиков – развились только три. В одном подсемействе Malpighiaceae закрытые цветки, по исследованиям А. де Жуссье, видоизменены еще больше, так как пять тычинок, супротивных чашелистикам, все атрофированы и развивается только одна шестая, помещающаяся против лепестка (этой последней тычинки нет в обыкновенных цветках этого вида); столбик не развит, и число завязей сведено к двум вместо трех. И вот хотя естественный отбор мог, без сомнения, воспрепятствовать раскрыванию некоторых из этих цветков и уменьшить расходование пыльцы, так как прежнее ее количество было бы излишним в закрытых цветках, однако же едва ли какое-нибудь из вышеуказанных специальных видоизменений возникло таким именно образом, но, вероятно, явилось последствием законов роста (считая в том числе функциональную недеятельность частей) во время постепенного сокращения количества пыльцы и закрывания цветков.

Надлежащая оценка важности действия законов роста настолько необходима, что я приведу еще несколько добавочных примеров другого рода, а именно примеров различий в одной и той же части или органе, зависящих от различий их относительного положения на данном растении. У испанского каштана и у некоторых хвойных деревьев углы расхождения листьев, по исследованиям Шахта, не одинаковы на почти горизонтальных и прямостоячих ветвях. У обыкновенной руты и у некоторых других растений один цветок, как правило центральный или верхушечный, раскрывается первым и имеет пять чашелистиков и лепестков и пятираздельную завязь, между тем как все остальные цветки на том же растении четырехчленны. У британской Adoxa верхушечный цветок обыкновенно имеет двухлопастную чашечку и остальные органы четырехчленные, между тем как у окружающих цветков чашечки обыкновенно трехлопастные, а остальные части пятичленные. У многих Compositae, Umbelliferae (и у некоторых других растений) венчики краевых цветков гораздо более развиты, чем у внутренних, и это, по-видимому, часто стоит в связи с атрофией органов размножения. Еще более любопытен тот факт, которого мы касались раньше, а именно что краевые семянки или семена иногда сильно отличаются от внутренних по форме, цвету и другим признакам. У Carthamus и некоторых других сложноцветных только центральные семянки имеют хохолки, а у Hyoseris одна и та же головка приносит семянки трех различных форм. У некоторых Umbelliferae наружные семена, по Таушу, имеют прямой белок, а центральные – согнутый белок, а между тем де Кандоль рассматривал этот признак у других видов как имеющий величайшую важность в систематике. Проф. Браун упоминает об одном роде Fumariaceae, в котором цветки в нижней части кисти приносят овальные, ребристые, односемянные орешки, а в верхней части – копьевидные, двухстворчатые и двухсемянные стручочки. Во всех этих случаях, если не считать хорошо развитых краевых цветков, которые приносят пользу тем, что привлекают внимание насекомых, естественный отбор не мог, насколько я понимаю, играть никакой роли или играть только подчиненную роль. Все эти видоизменения являются результатом относительного положения и взаимодействия частей, и едва ли можно сомневаться в том, что если бы все цветки и листья на данном растении находились под действием одних и тех же внешних и внутренних условий, как это бывает с цветками и листьями, занимающими известные положения, то все они видоизменились бы одинаковым образом. В других многочисленных случаях мы замечаем, что видоизменения в строении, которым ботаники приписывают обыкновенно весьма важное значение, касаются только некоторых цветков на данном растении или встречаются на разных растениях, растущих рядом в одних и тех же условиях. Так как эти видоизменения, по-видимому, не приносят никакой особой пользы растениям, то естественный отбор не мог оказывать на них влияния. Причина их нам совершенно неизвестна; мы не можем даже приписать их, как в предыдущей группе примеров, влиянию какого-нибудь ближайшего фактора вроде взаимного положения. Я приведу только несколько примеров. Встретить на одном и том же растении и тетрамерные и пентамерные цветы – случай столь обычный, что мне нет нужды указывать примеры; но так как численные вариации сравнительно редки, когда частей мало, то я могу упомянуть, что цветки Papaver bracteatum, как сообщает де Кандоль, имеют или два чашелистика и четыре лепестка (обычный тип маков), или три чашелистика при шести лепестках. Способ, по которому складываются лепестки в цветочной почке, для большинства групп представляет весьма постоянный морфологический признак; но проф. Аса Грей сообщает, что у некоторых видов рода Mimulus почкосложение столь же часто бывает по типу Rhinanthideae, как и по типу Antirrhinideae, к каковой группе и принадлежит названный тип. Огюст Сент-Илер приводит следующие примеры: Zanthoxylon принадлежит к той группе в семействе Rutaceae, которая отличается нераздельной завязью, но у некоторых видов на том же растении или даже в той же метелке можно найти цветки как с одиночной, так и с двухраздельной завязью; в роде Helianthemum коробочка описывалась и как одногнездная, и как трехгнездная, а у H. mutabile «une lame, plus ou moins large, s’etend entre le pericarpe et le placenta»[16]. В цветках Saponaria officinalis д-р Мастере наблюдал примеры как краевого, так и центрального семяносца. Недавно Сент-Илер нашел близ южного предела распространения вида Gomphia oleaeformis две формы, которые он счел сначала за несомненные два вида, но затем увидел, что они росли на одном кусту, и тогда он прибавляет: «Voila donc dans un même individu des loges et un style que se rattachent tantôt à un axe vertical, et tantôt à un gynobase»[17].

Таким образом, мы видим, что у растений многие морфологические изменения могут быть поставлены в зависимость от законов роста и взаимодействия частей независимо от естественного отбора. Но можно ли сказать, становясь на точку зрения учения Негели о прирожденной наклонности к усовершенствованию или к прогрессивному развитию и имея дело с примерами этих резко выраженных вариаций, что растения были захвачены в момент поступательного движения к высшей степени развития? Напротив, уже из того факта, что рассматриваемые нами части сильно различаются или варьируют на одном и том же растении, я должен заключить, что подобные видоизменения, как бы они ни были важны для наших классификаций, имеют весьма незначительную важность для самих растений. Едва ли можно сказать, что, приобретая какую-нибудь бесполезную часть, организм поднимается по лестнице природы, и действительно, если мы и можем призвать на помощь какой-нибудь принцип для объяснения вышеописанного примера недоразвитых закрытых цветов, то это будет принцип попятного, а не поступательного движения; так оно обстоит и со многими паразитными и недоразвитыми животными. Мы не знаем, какова причина указанного специфического видоизменения, но если бы эта причина действовала почти однородным образом в течение долгого времени, то и результат был бы, можно думать, почти одинаков, а в этом случае все особи данного вида видоизменились бы совершенно одинаково.

Ввиду того что вышеуказанные признаки не важны для благополучия вида, всякие легкие вариации, обнаруживающиеся в них, не будут накопляться и увеличиваться под влиянием естественного отбора. Когда известные особенности строения, развившиеся путем продолжительного отбора, перестают приносить пользу виду, то они обыкновенно становятся изменчивыми, как это мы видим на примере рудиментарных органов; это объясняется тем, что они уже не испытывают более упорядочивающего влияния той же самой силы отбора. Но когда под влиянием природы организма и окружающих условий возникали такие видоизменения, которые не важны для благополучия вида, они могли передаваться, что, очевидно, нередко и случалось, почти в том же виде, многочисленным видоизмененным в других отношениях потомкам. Для большинства млекопитающих, птиц или пресмыкающихся не могло быть особенно важно, покрыты ли они волосами, перьями или чешуей, и, однако же, волосы были переданы по наследству почти всем млекопитающим, перья – всем птицам и чешуя – всем настоящим пресмыкающимся. Когда особенности строения, каковы бы они ни были, общие многим родственным формам, мы признаем за ними высокое систематическое значение и вследствие этого часто предполагаем, что они имеют и крайне важное жизненное значение для вида. Поэтому я склонен думать, что морфологические различия, которым мы придаем важность, каковы, например, расположение листьев, число частей в цветке или завязи, положение семяпочек и пр., во многих случаях сначала появились в качестве неустойчивых вариаций, которые раньше или позже сделались постоянными, вследствие природы организма и окружающих условий, равно как и вследствие взаимного скрещивания отдельных особей, но не вследствие естественного отбора. Так как эти морфологические признаки не оказывают влияния на благополучие вида, то всякие легкие уклонения в них не могли определиться или накопляться при помощи этого последнего фактора. Таким образом, мы приходим к странному выводу, что признаки, имеющие небольшое жизненное значение для видов, в то же время имеют весьма большую важность для систематика; но, как мы увидим потом, когда будем рассматривать генетические принципы классификации, это не так парадоксально, как может показаться с первого взгляда.

Хотя у нас нет никаких надежных доказательств существования в органическом мире врожденной наклонности к прогрессивному развитию, однако она, как я пытался показать в четвертой главе, является необходимым последствием непрерывного действия естественного отбора. В самом деле, лучшим определением высоты организации, какое только было дано, служит степень специализации или дифференцировки частей, а естественный отбор и приводит к этой именно цели, в силу того что при этом отдельные части получают возможность с большим успехом выполнять свои функции.

Известный зоолог м-р Сент-Джорж Майварт недавно составил сводку всех возражений, когда-либо сделанных мною и другими против теории естественного отбора в той форме, в какой она была высказана м-ром Уоллесом и мною, и с замечательным искусством и убедительностью подкрепил свое изложение примерами. Построенные таким образом, они производят сильное впечатление, а так как м-р Майварт вовсе не задается намерением привести факты и соображения, противные его заключениям, то читатель, который захотел бы взглянуть на этот вопрос с обеих сторон, не имеет к тому ни малейшей возможности. Обсуждая отдельные случаи, м-р Майварт не останавливается на результатах постепенно возрастающего употребления и неупотребления органов, что я считал в высшей степени важным обстоятельством и что было разобрано мною в сочинении «Изменчивость домашних пород» полнее, чем, сколько я знаю, это было сделано кем-нибудь другим. Равным образом он часто уверяет, что я не придаю значения изменчивости, независимо от естественного отбора, тогда как в сейчас названном сочинении я собрал в этом направлении большее количество прочно установленных данных, чем их можно найти в любой другой известной мне работе. Мое мнение может не заслуживать доверия, но, внимательно прочтя книгу м-ра Майварта и сравнив каждый ее отдел с тем, что мною было высказано о том же самом предмете, я никогда не чувствовал себя так глубоко убежденным в общей истинности заключений, к которым я пришел здесь, хотя, естественно, в таком запутанном вопросе я мог в отдельных случаях впасть даже в немаловажную ошибку.

Все возражения м-ра Майварта или были, или будут разобраны в этом томе. Единственный новый пункт, который, как кажется, смутил некоторых читателей, заключается в том, что естественный отбор не может объяснить начальных стадий полезных особенностей строения. Этот вопрос тесно связан с вопросом о постепенном усилении особенностей, которое часто сопровождается изменением отправления, например превращение плавательного пузыря в легкие, что уже было разобрано в двух отделах последней главы. Тем не менее я разберу здесь более или менее подробно некоторые примеры из приведенных Майвартом, выбрав наиболее показательные из них, так как недостаток места мешает мне разобрать все.

Жирафа по своему высокому росту, очень длинной шее, передним ногам, голове и языку прекрасно приспособлена к обрыванию листьев с верхних ветвей деревьев. Благодаря этому она может добывать себе корм, так сказать, за пределами области других копытных животных, населяющих ту же самую страну, и это может доставлять ей большое преимущество в периоды засух. На южноамериканском рогатом скоте ньяти, в свою очередь, можно видеть, что даже небольшие особенности строения обусловливают в такие периоды большую разницу в сохранении животных. Этот скот может кормиться травой, как и другие, но вследствие выступа нижней челюсти не может в периоды часто повторяющегося бездождья кормиться ветвями деревьев, камышом и пр., на что переходит обыкновенный рогатый скот и лошади; вследствие этого ньяти гибнут в такие периоды, если владельцы не кормят их. Прежде чем перейти к возражениям м-ра Майварта, полезно объяснить еще раз, каким образом естественный отбор оказывает свое влияние в обыкновенных случаях. Человек изменил некоторых животных, не касаясь тех или других особенностей строения, а просто охраняя и размножая или самых быстрых особей, как, например, при выведении скаковой лошади и борзой собаки, или размножая победивших птиц при выведении бойцовых петухов. Точно так же и в естественных условиях, в случае с нарождающейся жирафой, самые высокие особи, которые были на дюйм или на два выше других, могли часто сохраняться в периоды засух, бродя в поисках корма по всей стране. Что особи одного вида часто отличаются несколько друг от друга по относительной длине частей тела, можно найти во многих естественно-исторических сочинениях, где приведены тщательные промеры. Эта незначительная разница в размерах, обусловливаемая законами роста и изменчивости, не имеет значения для большинства видов. Но иначе было с нарождающейся жирафой, принимая во внимание ее вероятный образ жизни, потому что те особи, у которых какая-либо или несколько разных частей тела были длиннее, чем обыкновенно, вообще должны были переживать. При скрещивании они должны были оставлять потомков или с теми же самыми особенностями строения, или с наклонностью изменяться в том же направлении, тогда как особи, организованные менее благоприятно в этом отношении, должны были оказаться наиболее склонными к гибели.

Сент-Джордж Майварт. Картина неизвестного художника, ок. 1900

Из этого мы видим, что нет никакой надобности отбирать отдельные пары, как это делает человек при систематическом выведении породы; естественный отбор и охраняет, и тем самым отделяет всех более высоких особей, давая им полную возможность скрещиваться, и способствует уничтожению всех более низких особей. Если этот процесс, совершенно соответствующий тому, что я назвал бессознательным отбором со стороны человека, продолжается долгое время, сочетаясь, вне всякого сомнения, весьма существенным образом с наследственной передачей увеличивающегося употребления органов, но мне кажется в высшей степени вероятным, что обыкновенное копытное животное может превратиться таким образом в жирафу.

Против этого м-р Майварт приводит два возражения. Одно заключается в том, что возрастающая величина размеров животного, очевидно, должна повлечь за собой увеличение количества потребляемой им пищи, и он считает крайне сомнительным, будут ли проистекающие из этого неблагоприятные условия, в периоды недостатка в пище, более важными, чем противоположное им влияние условий благоприятных. Но так как в действительности жирафы существуют в большом числе в Южной Африке и так как здесь же многочисленны некоторые из самых крупных на свете антилоп, крупнее быка, то почему стали бы мы сомневаться в том, что, насколько это касается величины, здесь прежде существовали переходные формы, подвергшиеся, так же как и теперь, жестоким засухам. Конечно, животное, способное на каждой стадии увеличивающегося роста добыть корм, оставленный нетронутым другими четвероногими копытными животными страны, могло иметь некоторое преимущество в смысле возникновения жирафы. Не должны мы забывать и того, что увеличение роста являлось защитой почти от всех хищных зверей, кроме льва, а в отношении него длинная шея – и чем длиннее, тем лучше – могла бы служить, по замечанию м-ра Чонси Райта, вроде сторожевой башни. По этой причине, как говорит сэр С. Бекер, к жирафе труднее подкрасться, нежели ко всякому другому животному. Она употребляет также свою длинную шею в целях нападения и защиты, сильно двигая головой, вооруженной похожими на пеньки рогами. Сохранение каждого вида редко определяется одним каким-либо преимуществом, обыкновенно же совокупностью всех – и крупных, и малых.

Титульный лист книги Сент-Джорджа Майварта «Происхождение видов» с изображением руки потто обыкновенного

М-р Майварт спрашивает (в этом и заключается его второе возражение), действительно ли так велико влияние естественного отбора, и если способность обрывать сидящие высоко листья дает столь большие преимущества, то почему другие четвероногие, кроме жирафы и в меньшей степени верблюда, гуанако и ламы, не приобрели длинной шеи и высокого роста? Или еще, почему ни один член этой группы не приобрел длинного хобота? По отношению к Южной Африке, которая прежде была населена многочисленными стадами жираф, ответ нетруден и лучше всего может быть дан на подходящем примере. На любом пастбище Англии, где только растут деревья, их нижние ветви как бы подчищены или подрезаны до одного уровня от обгрызания их лошадьми и скотом. Какое же преимущество могла иметь здесь, например, овца с несколько более длинной шеей? В каждом районе какая-нибудь порода животных почти наверняка может обрывать листву выше других, и почти в такой же степени вероятно, что только эта порода и могла бы иметь более длинную шею, благодаря влиянию естественного отбора и постоянно увеличивающемуся употреблению органа. В Южной Африке соревнование в обрывании листвы с высоких ветвей акации и других деревьев может происходить только между жирафами, а не между жирафами и другими копытными.

Почему животные, обитающие в других странах света, не приобрели ни длинной шеи, ни хобота, нельзя сказать с уверенностью, но ждать ответа на этот вопрос настолько же неосновательно, насколько ждать ответа на вопрос, почему какое-либо событие в истории человека произошло в одной стране и не случилось в другой. Мы не знаем условий, определяющих численность и место каждого вида, и не можем даже предположить, какие изменения в строении могут быть благоприятны для приумножения вида в новой стране. Однако, вообще, можно думать, что различные причины имеют отношение к развитию длинной шеи и хобота. Способность доставать листву на большой вышине (без лазания, к которому копытные животные совершенно не приспособлены) предполагает значительно увеличившийся размер тела, а мы знаем, что некоторые страны имеют удивительно мало крупных млекопитающих, например Южная Америка, несмотря на роскошь своей природы; напротив, Южная Африка изобилует ими в несоразмерной степени. Почему так – мы не знаем, как не знаем и того, почему поздний третичный период был гораздо более благоприятным для их существования, нежели нынешнее время. Каковы бы ни были причины, но мы видим, что известные области и известные периоды времени гораздо благоприятнее, нежели другие, для развития таких крупных четвероногих, как жирафа.

То обстоятельство, что какая-нибудь особенность строения животного может достигнуть очень большого развития в одном направлении, почти неразрывно связано с тем, что разные другие части также должны быть изменены и поставлены в соответствие с первой. Хотя каждая часть тела изменяется постепенно, отсюда не следует, что необходимые части всегда будут изменяться в нужном направлении и до надлежащей степени. Относительно разных видов наших домашних животных мы знаем, что их части тела изменяются в разном направлении и в разной степени и что одни виды гораздо более склонны к изменчивости, нежели другие. Даже в случае образования полезных уклонений не следует, чтобы естественный отбор всегда был в состоянии оказать на них свое влияние и произвести такую особенность строения, которая была бы благоприятна для вида. Так, например, если число особей, живущих в какой-либо стране, в значительной мере обусловливается их гибелью от хищных животных, наружных или внутренних паразитов и пр., что, по-видимому, действительно часто бывает, в таком случае естественный отбор может оказать или только слабое влияние, или же его влияние на изменение какой-нибудь части по добыванию корма будет весьма задержано. Наконец, процесс естественного отбора является очень медленным, и одни и те же благоприятные условия должны продолжаться очень долго, чтобы его влияние сказалось заметным образом. Исключая объяснения в такой самой общей форме, мы не можем найти другого, отвечающего на вопрос, почему в некоторых странах света копытные четвероногие не приобрели очень длинной шеи или других особенностей, помогающих обрывать листву с высоких ветвей деревьев.

Возражения, подобные предыдущим, были сделаны многими авторами. В каждом случае, помимо сейчас указанных общих причин, по всей вероятности, и разные другие участвовали совместно в приобретении путем естественного отбора особенностей строения, которые, можно думать, были благоприятны для известных видов. Один автор спрашивает, почему страус не приобрел способности летать. Но минутного соображения достаточно, чтобы видеть, какое огромное количество пищи было бы необходимо, чтобы дать этой птице пустыни силу для передвижения ее тяжелого тела в воздухе. Океанические острова населены летучими мышами и тюленями, но не наземными млекопитающими, а так как некоторые из этих летучих мышей представляют собой особые виды, то они должны были в продолжение долгого времени занимать их настоящие области. Поэтому сэр Ч. Ляйель задает вопрос и ожидает получить на него до некоторой степени основательный ответ, почему тюлени и летучие мыши не дали на этих островах потомства, годного для жизни на суше. Но тюлени неизбежно должны были бы превратиться сначала в хищных наземных животных значительной величины, а летучие мыши – в наземных насекомоядных животных; для первых не оказалось бы добычи, летучим мышам на пищу пошли бы наземные насекомые, но сами они сделались бы преимущественной добычей гадов и птиц, которые первыми поселяются и изобилуют на большинстве океанических островов. Последовательные изменения в строении, на каждой стадии полезные для изменяющегося вида, могут быть таковыми только при известных условиях. Строго наземное животное, случайно добывая корм в мелкой воде, затем в реках и озерах, наконец могло бы превратиться в настолько водное животное, чтобы жить в открытом океане. Но тюлени не могли бы найти на океанических островах условий, благоприятных для их постепенного превращения в наземную форму. Летучие же мыши, как ранее указано, вероятно, приобрели крылья, сначала перепархивая в воздухе с ветки на ветку, подобно так называемым летающим белкам, как для того, чтобы избежать врагов, так и для того, чтобы избежать падения; но раз способность летать была приобретена, она уже никогда не превратилась бы, по крайней мере для вышеуказанных целей, в менее полезную способность перепархивания с ветки на ветку. Конечно, крылья летучих мышей, подобно крыльям птиц, могли бы или значительно сократиться, или совсем утратиться от неупотребления; но в таком случае было бы необходимо, чтобы эти животные прежде всего приобрели способность к быстрому бегу по земле исключительно при помощи задних ног для того, чтобы конкурировать с птицами и другими наземными животными; а для такого изменения летучая мышь удивительно малопригодна. Эти предположения сделаны исключительно с тем, чтобы показать, что переходные особенности строения, благоприятные в каждой стадии, очень сложного характера и что нет ничего удивительного, если какая-нибудь переходная форма не встречается в том или другом случае.

Наконец, не один автор ставил вопрос, почему у некоторых животных умственные способности развиты более, чем у других, тогда как такое развитие должно бы быть полезно для всех. Почему обезьяны не приобрели силы мышления человека? Это можно приписать разным причинам, но так как все они сводятся к догадкам и их относительная вероятность не может быть оценена, то бесполезно останавливаться на этом. Строго определенного ответа на последний вопрос нельзя ожидать, так как никто не может разрешить даже более простого вопроса, почему из двух рас дикарей одна достигла более высокой степени цивилизации, нежели другая; а это, очевидно, предполагает увеличение мозговой деятельности.

Возвратимся теперь к другим возражениям м-ра Майварта. Насекомые часто приобретают в качестве покровительствующих особенностей сходство с различными предметами, как, например, с зелеными или опавшими листьями, сухими сучками, кусочками лишаев, цветами, иглами, экскрементами птиц и живыми насекомыми – к последнему я еще возвращусь позднее. Это сходство часто бывает поразительно близко и, не ограничиваясь окраской, распространяется на форму и даже на манеру держать себя. Гусеницы, свешивающиеся неподвижно, подобно сухой веточке, с кустарника, на котором кормятся, служат превосходным примером подобного сходства. Случаи подражания таким предметам, как экскременты птиц, редки и исключительны. По этому поводу м-р Майварт замечает следующее: «Так как, согласно теории Дарвина, существует постоянное стремление к неограниченной изменяемости и так как малейшие зарождающиеся изменения происходят во всех направлениях, то они должны стремиться нейтрализовать друг друга и с самого начала образовать такие нестойкие изменения, что трудно и даже невозможно понять, как такие неограниченные колебания бесконечно малых зачатков могут когда бы то ни было привести к сходству с листом, тростником или каким-нибудь другим предметом, выраженному в достаточной мере для того, чтобы естественный отбор мог подчинить их своему влиянию и развить далее».

Но во всех предыдущих случаях насекомые уже в своем первоначальном состоянии, без сомнения, представляли общее случайное сходство с каким-либо обыкновенным предметом среди окружающей их обстановки. Это вовсе нельзя считать невероятным, принимая во внимание почти бесконечное количество окружающих предметов и разницу в форме и окраске существующих насекомых. Так как общее сходство необходимо для начала, нам становится понятным, почему крупные и высокоорганизованные животные не походят (насколько я знаю, за исключением одной рыбы) в целях покровительствующего сходства на определенные предметы, а только на обычную окружающую их поверхность, да и то лишь по окраске. Если принять, что на долю одного из насекомых случайно выпало некоторое сходство с сухим сучком или опавшим листом и что это насекомое изменяется в разных направлениях, то, конечно, все те изменения, которые делают его более всего похожим на такой предмет и благоприятствуют его сокрытию, будут сохраняться, тогда как другие изменения будут ослабевать и наконец совсем исчезнут. Если же эти изменения сделают насекомое вообще мало похожим на подражаемый предмет, то и они исчезнут. Возражение м-ра Майварта, однако, имело бы силу, если бы нам удалось объяснить вышеприведенное сходство без помощи естественного отбора, просто путем неопределенной изменчивости; так же как дело обстоит, оно не имеет значения.

Не могу я также придавать значения затруднению, которое м-р Майварт встречает в «последних степенях совершенства мимикрии», как, например, в приводимом м-ром Уоллесом случае с палочковидным насекомым Ceroxylus laceratus, похожим на «палочку, покрытую ползучим мхом или Jungermannia». Сходство это так велико, что один туземец Даяк утверждал, что листообразные выросты представляют собой действительно мох. Насекомые служат добычей для птиц и других врагов, чье зрение, конечно, острее нашего, и любая степень сходства, помогающая насекомому не быть замеченным или обнаруженным, способствует его охранению, а чем сходство полнее, тем лучше для насекомого. Изучая характер видовых отличий в той группе, к которой принадлежит вышеупомянутый Ceroxylus, мы не находим ничего невероятного, что это насекомое изменялось со стороны неправильностей его поверхности, которые приобрели более или менее зеленую окраску, потому что во всякой группе признаки, различные в разных видах, наиболее склонны изменяться, тогда как родовые, т. е. общие всем видам, наиболее постоянны.

Альфред Рассел Уоллес. Фотостудия London Stereoscopic and Photographic Company, ок. 1895

Гренландский кит – одно из самых замечательных животных на свете, и так называемый китовый ус представляет одну из его наиболее выдающихся особенностей. Китовый ус состоит из ряда пластинок, которые, находясь приблизительно в числе 300 на каждой стороне верхней челюсти, расположены поперек относительно продольной оси ротовой полости. Около главного ряда находится несколько добавочных. Концы и внутренние края пластинок расщеплены в крепкие щетины, которые покрывают все огромное нёбо и служат для просачивания или процеживания воды и для задержания мелкой добычи, которой питается это огромное животное. Средняя и самая длинная пластинка гренландского кита достигает 10, 12 и даже 15 футов в длину, но у различных видов китов эта длина представляет последовательные изменения. По Скорсби, у одного вида средняя пластинка достигает 4 футов, у другого – 3, у третьего – 18 дюймов, у Balaenoptera rostrata – только приблизительно 9 дюймов. Качество китового уса также изменяется у разных видов.

Относительно китового уса м-р Майварт замечает, что, «однажды достигнув такой величины и такого развития, при котором он вообще стал полезен, он мог и сохраняться, и развиваться в нужных размерах уже только под влиянием одного естественного отбора. Но как получить начало такого полезного образования?» В ответ на это можно спросить, почему бы отдаленным предкам китов не иметь вместе с китовым усом рта, построенного несколько сходно с зазубренным клювом утки? Утки, подобно китам, кормятся, процеживая грязь и воду, и это семейство иногда называли Criblatores, или цедильщиками. Я надеюсь, что не буду ложно истолкован таким образом, будто говорю, что предки китов имели рот с пластинками, подобно клюву утки. Я хочу только сказать, что это нельзя считать невероятным и что огромные пластинки китового уса гренландского кита могли постепенно развиться из таких пластинок, которые на каждой стадии развития были полезны для их владельца.

Клюв широконосой утки (Spatula clypeata) по своему строению и замечательнее и сложнее, чем рот кита. Верхняя челюсть снабжена с каждой стороны (на исследованном мною экземпляре) рядом из 188 тонких, эластических пластинок, срезанных наискось так, что они являются заостренными, и помещенных поперек продольной оси рта. Они отходят от нёба и гибкой перепонкой прикреплены к бокам челюсти. Стоящие посередине самые длинные достигают около одной трети дюйма в длину, выдаваясь на 0,14 дюйма ниже края. При их основании находится короткий дополнительный ряд из косопоперечных пластинок. Таким образом, они в разных отношениях напоминают пластинки китового уса во рту кита, но к концу клюва отличаются очень сильно, так как направлены внутрь, а не свешиваются вниз. Вся голова широконоски, хотя неизмеримо менее раздутая, составляет около одной восемнадцатой длины головы средней величины Balaenoptera rostrata, у которого китовый ус имеет только девять дюймов длины; следовательно, если бы мы представили себе голову широконоски одной длины с головой кита, то ее пластинки имели бы шесть дюймов в длину, т. е. составляли бы две трети китового уса у данного вида кита. Нижняя челюсть широконоски снабжена пластинками той же длины, что и верхняя, но более тонкими и в этом отношении резко отличается от нижней челюсти кита, которая лишена китового уса. С другой стороны, края этих нижних пластинок расщеплены на тонкие щетиновидные отростки, в чем они замечательно походят на пластинки китового уса. У рода Prion, принадлежащего к особому семейству буревестников, только верхняя челюсть снабжена пластинками, которые хорошо развиты и спускаются ниже края, отчего клюв этой птицы походит, в указанном отношении, на рот кита.

От высокоразвитого строения клюва широконоски мы можем перейти (как это я знаю из сообщения и образцов, присланных мне м-ром Сальвином), без большого перерыва, насколько это касается его пригодности для процеживания, через клюв Merganetta armata и в некоторых отношениях через клюв Aix sponsa к клюву обыкновенной утки. У последнего вида пластинки гораздо короче, чем у широконоски, и крепко приросли к бокам челюсти; с каждой стороны их всего около 50, и они не спускаются ниже ее края. Квадратные вершины этих пластинок переходят на краю в прозрачную твердую ткань для размельчения пищи. Края нижней челюсти покрыты многочисленными тонкими поперечными ребрами, которые выдаются очень мало. Хотя клюв при таком устройстве стоит в качестве сита гораздо ниже, нежели клюв широконоски, однако эти птицы, как всем известно, постоянно пользуются им с этой целью. У других видов, как мне сообщил м-р Сальвин, пластинки развиты даже значительно меньше, нежели у обыкновенной утки, но я не знаю, пользуются ли они своим клювом для процеживания воды.

Обратимся к другой группе того же семейства. У египетского гуся (Chenalopex) клюв весьма похож на клюв обыкновенной утки, но его пластинки не так многочисленны, не так резко отделены друг от друга и не так вдаются внутрь, однако этот гусь, как мне сообщил м-р Е. Бартлетт, «употребляет свой клюв, как утка, для процеживания воды через промежутки между пластинками», хотя главный корм этого гуся составляет трава, которую он щиплет подобно обыкновенному гусю. У последней птицы пластинки верхней челюсти гораздо короче, нежели у домашней утки; они почти сливаются, находятся приблизительно в числе 27 с каждой стороны и оканчиваются зубоподобными бугорками. Нёбо также покрыто твердыми тупыми выступами. Края нижней челюсти зазубрены от присутствия гораздо более развитых зубов, которые и крупнее и острее, нежели у утки. Обыкновенный гусь не процеживает воды, но пользуется своим клювом исключительно для того, чтобы щипать траву, к чему этот клюв приспособлен так хорошо, что гусь может ощипывать им траву короче, чем другие животные. У других видов гусей, как мне сообщил м-р Бартлетт, пластинки развиты менее, нежели у обыкновенного гуся.

Таким образом, мы видим, что одни члены семейства утиных с клювом, устроенным подобно клюву обыкновенного гуся и приспособленным исключительно для того, чтобы щипать траву, или даже имеющие клювы с менее развитыми пластинками, могут путем небольших изменений превратиться в такой вид, как египетский гусь, последний – в вид, подобный обыкновенной утке, а этот, наконец, в вид с клювом широконоски, годным почти исключительно для процеживания воды, потому что едва ли эта птица может употреблять какую-либо часть своего клюва, кроме его вздутой вершины, для схватывания и размельчения твердой пищи. К этому я могу прибавить, что путем небольшого изменения клюв гуся может превратиться в клюв с выдающимися, загнутыми назад зубцами, подобный клюву крохаля (представитель того же самого семейства), служащий для совершенно особой цели – схватывать живую рыбу.

Возвратимся к китам. Hyperoodon bidens во взрослом состоянии лишен настоящих зубов, но его нёбо покрыто, по Ласепеду, небольшими, неравными, твердыми роговыми местами. Поэтому нет ничего невероятного в предположении, что какая-нибудь из ранних форм китов имела нёбо, покрытое подобными же ороговевшими участками несколько более правильного расположения, которые, подобно буграм на клюве гуся, помогали схватывать и размельчать корм. Но если так, то едва ли можно отрицать, что указанные участки вследствие изменяемости и естественного отбора могли превратиться в пластинки, столь же развитые, как у египетского гуся, и которые могли быть одновременно пригодны и для схватывания добычи, и для процеживания воды; затем следуют пластинки, похожие на пластинки домашней утки, и так далее, пока они не стали столь же совершенными, как у широконоски, изменившись в аппарат, годный исключительно для процеживания. Начиная с этой стадии, на которой пластинки имеют две трети длины пластинок китового уса Balaenoptera rostrata, постепенное развитие их, наблюдаемое у еще живущих китов, приводит к огромным пластинкам китового уса гренландского кита. У нас нет также ни малейшего основания сомневаться в том, что каждая ступень в этом ряде могла быть настолько же полезна некоторым из китов прежних эпох, при постепенном изменении функций в продолжение последовательного развития изучаемых образований, насколько полезны последовательные изменения клюва у разных существующих членов семейства утиных. Мы должны помнить, что каждый вид уток подвержен жестокой борьбе за существование и что каждый орган тела птицы должен быть хорошо приспособлен к условиям ее существования.

Pleuronectidae, или камбалы, замечательны несимметричностью своего тела. Они лежат на одной стороне: большинство видов – на левой, некоторые – на правой; иногда встречаются взрослые особи с обратным развитием. Нижняя сторона, на которой лежит рыба, на первый взгляд походит на брюшную сторону обыкновенной рыбы: она белого цвета, во многих отношениях развита менее верхней, с боковыми плавниками небольшой величины. Но самую главную особенность составляют глаза, которые оба находятся на верхней стороне головы. Однако в раннем возрасте они лежат друг против друга, и все тело тогда симметрично, с одинаково окрашенными обеими сторонами. Вскоре глаз нижней стороны начинает постепенно перемещаться на верхнюю сторону головы, но не проходит прямо через череп, как думали раньше. Очевидно, что, пока нижний глаз переходит на верхнюю сторону, рыба, лежа в своем обычном положении на одной стороне, не может им пользоваться. Находясь на нижней стороне, этот глаз, кроме того, подвергался бы трению о песчаную почву. Что Pleuronectidae по своей плоской форме и несимметричному строению превосходно приспособлены к своему образу жизни, доказывается тем, насколько обыкновенны многие виды, например морской язык, палтус и др. Наиболее важные преимущества, проистекающие из этого, по-видимому, состоят в защите от врагов и в легкости доставать корм на дне. Однако, по замечанию Шиедте, разные члены этого семейства образуют «длинный ряд форм, представляющих постепенный переход от Hippoglossus pinguis, который не утрачивает сколько-нибудь заметно того вида, в каком он оставляет яйцо, к камбалам, совершенно повороченным на одну сторону».

М-р Майварт останавливается на этом случае и замечает, что неожиданное произвольное изменение в положении глаз едва ли понятно, в чем я совершенно согласен с ним. К этому он прибавляет: «Если такое перемещение было постепенно, то далеко не ясно, в чем проявлялась польза для особи от такого перемещения глаза на очень малое расстояние с одной стороны головы на другую. Даже представляется, что такое едва уловимое изменение в положении органа может быть до некоторой степени вредным». Но ответ на свои возражения он мог бы найти в прекрасных наблюдениях Мальма, изданных в 1867 году. Pleuronectidae, находясь в очень раннем возрасте и будучи симметричными, с глазами, стоящими на противоположных сторонах головы, не могут оставаться долго в вертикальном положении вследствие вышины их тела, очень малого размера их боковых плавников и недоразвития плавательного пузыря. По мере роста они быстро утомляются в вертикальном положении и падают на дно на один бок. Находясь в таком положении, они часто, как наблюдал Мальм, поворачивают нижний глаз кверху, чтобы смотреть над собой, и делают это так энергично, что крепко прижимают глаз к верхнему краю глазницы. Легко можно видеть, что при этом передняя часть головы, находящаяся между двумя глазами, временно сокращается в ширину. В одном случае Мальм видел, как молодая рыбка опускала и поднимала глаз, причем угловое смещение доходило до 70°.

Мы должны помнить, что череп на своей ранней стадии развития хрящевой и гнущийся, отчего легко подвержен воздействию мышц. Для высших животных известно также, что даже после периода их ранней молодости череп претерпевает изменения в своем виде вследствие постоянного сокращения кожи или мышц под влиянием болезни или какого-нибудь другого обстоятельства. У длинноухих кроликов, если одно ухо свешивается вперед и вниз, его тяжесть оттягивает вперед все кости черепа той же стороны. Мальм утверждает, что недавно родившиеся мальки окуней, лососей и разных других симметричных рыб имеют привычку при случае отдыхать лежа на дне на одном боку, и он наблюдал, что они часто поворачивают при этом свой нижний глаз кверху, вместе с чем череп становится несколько искривленным. Однако эти рыбы скоро становятся способными оставаться постоянно в вертикальном положении, и их временная привычка не вызывает никаких последствий. С другой стороны, Pleuronectidae, вместе с увеличивающимся сплющиванием их тела, чем старше, тем более остаются на одной стороне, и постоянным следствием этого является изменение формы головы и положения глаза. Судя по аналогии, наклонность к искривлению, без сомнения, усиливается по закону наследственности. Шиедте думает, в противоположность некоторым другим натуралистам, что Pleuronectidae не бывают совершенно симметричны даже в зародышевом состоянии, и если это верно, то мы можем понять, почему в раннем возрасте рыбки одних видов обыкновенно падают и остаются на левой стороне, а других – на правой. Мальм в подтверждение вышеприведенного мнения прибавляет, что взрослая Trachiptcrus arcticus, не принадлежащая к семейству Pleuronectidae, лежит на дне на левом боку, а плавает – в косом положении; и у этой рыбы правая и левая стороны головы, как говорят, не совсем симметричны. Наш выдающийся авторитет по рыбам д-р Гюнтер заключает свое извлечение из статьи Мальма замечанием, что «автор дает очень простое объяснение ненормального состояния Pleuronectidae».

Из этого можно видеть, что первые стадии перемещения глаза с одной стороны головы на другую, что м-р Майварт считает вредным, могут быть приписаны привычке, без сомнения благоприятной и для особи, и для вида, поворачивать оба глаза кверху, чтобы смотреть ими, когда рыба лежит на дне на одном боку. Точно так же мы можем приписать унаследованным последствиям употребления то, что рот у некоторых плоскотелых рыб обращен вниз и что челюсти крепче и сильнее на этой, лишенной глаз стороне головы, нежели на другой, для обеспечения более легкого, как предполагает д-р Траквер, добывания корма со дна. С другой стороны, неупотребление объясняет недоразвитие всей нижней половины тела с боковыми плавниками включительно, хотя Яррель думает, что уменьшение этих боковых плавников полезно для рыбы, так как «на нижней стороне для движения ими гораздо менее места, нежели на верхней». Быть может, уменьшение числа зубов до 4–7 в верхних половинах челюстей палтуса сравнительно с 25–30 нижних также может быть объяснено неупотреблением их. Исходя из отсутствия окраски на брюшной стороне большинства рыб и многих других животных, мы с полным основанием можем предположить, что отсутствие окраски на одной стороне камбал – безразлично, будет ли правая или левая сторона нижнею, – обязано отсутствию света. Но нельзя думать, что своеобразная пятнистая окраска верхней стороны камбалы, столь напоминающая песчаное дно моря, а также недавно доказанная Пуше способность некоторых видов изменять свою окраску в зависимости от окружающей поверхности или присутствие костяных бугорков на верхней стороне камбалы обязаны влиянию света. В этих случаях, вероятно, проявилась деятельность естественного отбора, который, с одной стороны, изменил общую форму тела этих рыб, а с другой – и многие частные особенности их организации применительно к их образу жизни. Мы должны помнить, на чем я настаивал ранее, что унаследованные особенности, стоящие в связи с употреблением органов, а может быть, их неупотреблением, усиливаются под влиянием естественного отбора. Таким образом, сохраняются и все случайные полезные особенности, и те особи, которые в наибольшей степени унаследовали результаты усиленного полезного употребления какого-нибудь органа. Что в каждом отдельном случае до́лжно приписать последствиям употребления и что – влиянию естественного отбора, видимо, решить невозможно.

Я могу привести и другой пример такого изменения строения, которое, по-видимому, имеет началом исключительно употребление органа или известную привычку. Конец хвоста некоторых американских обезьян изменен в удивительно совершенный орган хватания и служит в качестве пятой руки. Наблюдатель, до мелочей согласный в своих взглядах с Майвартом, замечает о строении хвоста следующее: «Невозможно думать, что в каком-либо положении первая, едва уловимая наклонность к хватанию могла служить к охранению особей, обладающих ею, или благоприятствовала им иметь и воспитывать своих потомков». Но в таком предположении нет никакой надобности. По всей вероятности, в этом случае достаточно привычки, которая уже сама по себе заставляет предполагать, что с ней связана бо́льшая или меньшая польза. Брэм видел, что маленькие африканские мартышки (Cercopithecus) цеплялись руками за нижнюю сторону тела матери, охватив в то же самое время своим коротким хвостом хвост матери. Проф. Генслоу держал в неволе нескольких полевых мышей (Mus messorius), у которых нет настоящего цепкого хвоста; но он часто видел, что они своими хвостами охватывали вокруг сук поставленного в их клетке куста и так помогали себе при лазании. Аналогичное наблюдение было сообщено мне д-ром Гюнтером, который видел, как мышь подвесилась таким образом. Если бы полевая мышь была более приурочена к жизни на деревьях, то, быть может, ее хвост сделался бы цепким по строению, что мы наблюдаем у некоторых членов того же самого отряда. Почему церкопитек при его привычках в раннем возрасте не приобрел этого, трудно сказать. Однако возможно, что длинный хвост этой мартышки оказывает ей большую услугу в качестве органа, служащего для сохранения баланса при ее удивительных прыжках, нежели в качестве органа хватания.

Млечные железы встречаются во всем классе млекопитающих и необходимы для их существования; по-видимому, они развились в очень отдаленный период, и мы не знаем ничего положительного о способе их развития. М-р Майварт задает вопрос: «Можно ли допустить, что детеныш какого-нибудь животного когда-нибудь спасся от гибели тем, что случайно высосал каплю едва питательной жидкости из случайно гипертрофированных кожных желез его матери. И если даже так было раз, какие шансы существуют на повторение подобного изменения?» Но дело обстоит здесь не так. Большинство эволюционистов допускает, что млекопитающие произошли от двуутробной формы; а если так, то молочные железы сначала развились в мешке, который характеризует двуутробок. У одной рыбы (Hippocampus) яйца сохраняются и молодь воспитывается некоторое время в подобном же мешке, и американский натуралист м-р Локвуд думает, судя по тому, что он наблюдал над развитием молоди, что рыбешки питаются выделением кожных желез мешка. Теперь что касается отдаленных предков млекопитающих, приблизительно до того времени, когда они еще едва заслуживали это название, то нельзя ли, по крайней мере, признать возможным, что их дети выкармливались подобным же образом. И в этом случае особи, выделявшие жидкость, которая так или иначе была более питательной и имела свойство молока, могли в течение долгого промежутка времени воспитать большее число хорошо выкормленных потомков, нежели особи, выделявшие менее питательную жидкость; при этом кожные железы, гомологичные молочным, могли усовершенствоваться и сделаться более деятельными. То, что железы, находящиеся на известном пространстве мешка, могли развиться более других, находится в полном согласии с широко распространенным принципом специализации; они могли образовать и «грудь», сначала без соска, как у утконоса, стоящего в начале ряда млекопитающих. Я не беру на себя решить, в зависимости от чего железы на одном месте стали более специализированными, чем на другом, может быть, отчасти в зависимости от роста, отчасти как результат употребления или под влиянием естественного отбора.

Развитие млечных желез не имело бы значения и не подпало бы под влияние естественного отбора, если бы новорожденные не могли в то же самое время пользоваться их выделением. Понять то, каким образом новорожденное млекопитающее научилось инстинктивно сосать грудь, не труднее, чем понять, как невылупившиеся цыплята научились разбивать яичную скорлупу, стуча по ней нарочно приспособленным к тому клювом, или как они научились клевать корм, спустя несколько часов после того, как вылупились из яйца. В этих случаях самое вероятное решение вопроса, кажется, состоит в том, что та или другая привычка была приобретена сначала в более позднем возрасте, а потом передана потомку в более раннем возрасте. Но новорожденный кенгуру, как говорят, не сосет, а только прижимается к соску матери, которая обладает способностью впрыскивать молоко в рот своего беспомощного полусформированного потомка. Относительно этого м-р Майварт замечает: «Если бы не существовало особого предохранения, новорожденный детеныш, наверное, погиб бы от проникновения молока в дыхательное горло. Но такое предохранение существует. Края гортани удлинены настолько, что достают до края конца носового прохода, что дает воздуху возможность проникать в легкие, тогда как молоко беспрепятственно стекает по бокам гортани и благополучно проходит в пищевод». Затем м-р Майварт спрашивает, каким образом естественный отбор уничтожил у взрослого кенгуру (и у большинства других млекопитающих, принимая их происхождение от двуутробной формы) «эту, по крайней мере, совершенно невинную и безвредную особенность строения?». В ответ на это можно высказать предположение, что голос, который, конечно, имеет большое значение для многих животных, едва ли мог достичь полной силы, пока гортань вдавалась в носовой проход, а проф. Флоуэр высказал мне соображение, что такое строение служило бы большой помехой для животного, глотающего твердую пищу.

Теперь мы обратимся на короткое время к низшим отделам животного царства. Иглокожие (морские звезды, морские ежи и пр.) снабжены замечательными органами, так называемыми педицелляриями, которые во вполне развитом виде представляют собой трехраздельные щипцы, т. е. три зазубренных выроста, плотно соединенных друг с другом и укрепленных на вершине гнущегося стебелька, который приводится в движение мышцами. Эти щипцы могут крепко схватывать разные предметы, и Александр Агассис видел, как морской еж быстро передавал частицы экскрементов от щипцов к щипцам в известном направлении по своему телу, чтобы не запачкать его поверхность. Но вне всякого сомнения, помимо удаления различной грязи, эти образования несут и другие отправления, и одно из них – это защита.

Относительно этих органов м-р Майварт, как и во многих предыдущих случаях, спрашивает: «Какого рода польза могла быть от первого зачатка этих органов и как эти ничтожные зачатки могли охранять жизнь отдельных морских ежей?» И он прибавляет: «Даже и внезапное развитие хватательного действия не принесло бы пользы без вполне подвижного стебелька, точно так же как последний не имел бы значения без захватывающих щипцов; однако для развития этого сложного соответствия в строении недостаточно было одновременных бесконечно малых, просто неопределенных изменений; отрицать это – значит по меньшей мере защищать совершеннейший парадокс». Однако, сколь парадоксально ни казалось бы это Майварту, щипцы с тремя лезвиями, неподвижно прикрепленные своим основанием, но способные к акту хватания, несомненно, существуют у некоторых иглокожих; и это вполне понятно, если они хоть сколько-то служат для защиты. М-р Агассис, любезности которого я обязан большинством сведений относительно этого предмета, сообщил мне, что у некоторых иглокожих одна из трех ветвей вилки идет на поддержку других, тогда как есть и такие роды, у которых третьей ветви совсем нет. У Echinoneus, по описанию Перье, педицеллярии двух родов: одни – похожие на педицеллярии Echinus, другие – на педицеллярии спатанга; такие случаи всегда интересны, так как служат объяснением, по-видимому, неожиданных изменений путем утраты одного из двух состояний органа.

Что касается тех образований, из которых эти любопытные органы могли развиться, то м-р Агассис, на основании своих собственных исследований и исследований Мюллера, пришел к заключению, что как у морских звезд, так и у морских ежей педицеллярии, вне сомнения, могут быть рассматриваемы как видоизмененные иглы. В этом можно убедиться как из их развития у отдельных особей, так и из полного ряда переходов, которые у разных видов и родов ведут от простых бугорков к игле и от иглы к вполне развитой трехцветной педицеллярии. Постепенность перехода распространяется даже на способ сочленения обыкновенной иглы и педицеллярий с поддерживающими их известковыми пластинками. У некоторых родов морских звезд можно найти «указания на то, что педицеллярии представляют собой просто измененные ветвистые иглы». У них есть неподвижные иглы с тремя зазубренными подвижными ветвями, разделенными равными промежутками и сочлененными у основания иглы, а выше, на той же самой игле, сидят три другие подвижные веточки. Если последние отходят от вершины иглы, они действительно образуют грубую трехветвистую педицеллярию, которую можно видеть на игле вместе с тремя основными веточками. В этом случае тождество между ветвями педицеллярии и подвижными ветвями иглы не подлежит сомнению. Все признают, что простые иглы служат для защиты, а если так, то нет основания сомневаться в том, что и те иглы, которые снабжены зазубренными и подвижными ветвями, служат для той же цели; но их значение в этом отношении будет еще больше, если они станут в то же время хватательным аппаратом. Таким образом, все переходы от простой сидячей иглы до педицеллярии имеют полезное значение.

У некоторых родов морских звезд эти органы, вместо того чтобы быть прикрепленными к неподвижному основанию, находятся на вершине хотя короткого, но способного гнуться мускулистого стебля; в этом случае они, вероятно, исполняют, помимо защиты, еще какую-нибудь дополнительную функцию. У морских ежей можно проследить, каким образом постепенно неподвижно сидящая игла приобретает сочленения и таким образом превращается в подвижную. Я бы хотел иметь здесь место для более полного извлечения из интересных наблюдений м-ра Агассиса над развитием педицеллярий. Он говорит также, что все возможные переходы могут быть равным образом найдены между педицелляриями морских звезд и крючками офиур, другой группы иглокожих, а также между педицелляриями морских ежей и якорями голотурий, которые также принадлежат к тому же большому классу.

Некоторые из колониальных животных, или зоофитов, как их назвали, а именно мшанки (Polyzoa), снабжены любопытными органами, так называемыми авикуляриями, которые у разных видов имеют весьма различное строение. В наиболее совершенной форме они удивительно походят в миниатюре на клюв и голову грифа, посаженную на шею и способную к движению, совершенно такому же, какое свойственно нижней челюсти. У одного вида, который я наблюдал, сидящие на одной ветви авикулярии часто в продолжение пяти секунд одновременно двигались то вперед, то назад, открыв свои нижние челюсти приблизительно под углом в 90°, и это движение заставляло вздрагивать всю колонию. При прикосновении челюстей к игле они схватывали ее так крепко, что можно было трясти всю ветку.

М-р Майварт приводит этот пример главным образом ввиду предполагаемого затруднения в объяснении развития под влиянием естественного отбора этих, по его мнению, «существенно сходных» органов в двух далеко отстоящих друг от друга группах животного царства. Но, насколько это касается строения, я не вижу сходства между трехветвистой педицеллярией и авикулярией. Последняя несколько более походит на chelae, или клешни ракообразных, и м-р Майварт с одинаковым правом мог бы привести это сходство как случай, затруднительный для объяснения; или даже их сходство с головой и клювом птицы. Авикулярии, по мнению м-ра Бёска, д-ра Смита и д-ра Нитче, натуралистов, тщательно изучавших эту группу животных, гомологичны с зооидами и ячейками, из которых построены зоофиты; подвижная крышка ячейки соответствует подвижной нижней челюсти авикулярии. М-р Бёск, однако, не знает переходов, которые в настоящее время существовали бы между зооидом и авикулярией, и потому нельзя судить, какими полезными переходными ступенями одно образование могло перейти в другое; но из этого никак не следует, что таких переходов не существовало.

Так как клешни ракообразных походят до некоторой степени на авикулярии мшанок и оба органа служат для хватания, то стоило бы показать, что для первого органа еще существует длинный ряд полезных переходных ступеней. На первой и простейшей стадии последний сегмент конечности пригибается или к широкой прямой вершине широкого предпоследнего сегмента, или ко всей его стороне, чем достигается возможность крепко схватывать предмет; но нога при этом еще служит в качестве органа передвижения. На ближайшей стадии мы находим у широкого предпоследнего сегмента слегка выдающийся вырост, иногда снабженный неправильными зубцами, и последний сегмент пригибается к этому выросту. При увеличении размеров этого выроста, причем как его форма, так и форма последнего сегмента слегка изменяются и улучшаются, клешни делаются все более и более совершенными, пока не превращаются в столь совершенный инструмент, как клешни омара; все эти переходы могут быть найдены в действительности.

Кроме авикулярий, мшанки имеют еще любопытный орган, так называемые вибракули, обыкновенно являющиеся в виде длинных щетин, способных к движению и легко раздражаемых. У одного изученного мною вида вибракули слегка изогнуты и зазубрены по своему наружному краю; все вибракули одной колонии часто приводятся в движение одновременно и, действуя подобно длинным веслам, они быстро перемещали ветвь в поле зрения моего микроскопа. Если ветвь помещалась на ее переднюю сторону, вибракули переплетались и употребляли неистовые усилия, чтобы освободиться. Предполагают, что эти органы служат для защиты, и, по замечанию м-ра Бёска, «можно видеть, как они медленно и осторожно скользят по поверхности колонии мшанок, удаляя то, что может беспокоить нежных обитателей ячеек, когда щупальцы выпущены». Авикулярии, подобно вибракулям, вероятно, служат для защиты, но они могут также схватывать и умерщвлять мелких живых животных, которые после этого, как думают, переносятся движением воды и достигают щупальцев зооида. Некоторые виды снабжены авикуляриями и вибракулями, некоторые – только авикуляриями, немногие – одними вибракулями.

Нелегко представить себе два столь различных предмета, как щетиновидную вибракулю и похожую на птичью голову авикулярию; однако они почти наверно гомологичны и развились из одного и того же зачатка, именно зооида с ячейкой. Отсюда мы можем понять, как мне сообщает м-р Бёск, каким образом эти органы в некоторых случаях переходят друг в друга. Так, у авикулярий некоторых видов Lepralia подвижная челюсть так развита и до того походит на щетину, что только присутствие верхней, или неподвижной, части клюва служит для определения органа в качестве авикулярий. Вибракули могли развиться и прямо из крышки ячейки, не проходя предварительно стадии авикулярии, но более вероятно, что они прошли через эту стадию, так как в течение ранних стадий преобразования едва ли другие части ячейки с заключенным в ней зооидом могли исчезнуть сразу. Во многих случаях вибракули поддерживаются особым основанием, которое, по-видимому, представляет собой неподвижную часть клюва, хотя у некоторых видов этого основания совсем нет. Этот ход развития вибракулей, если он действительно верен, интересен, потому что, предположив, что все виды, имеющие авикулярий, вымерли, никто, даже при очень живом воображении, никогда бы не подумал, что вибракули существовали первоначально как части органа, похожего на птичью голову, неправильный ящик или башлык. Интересно видеть, что два столь различных органа развились из одного и того же начала, а так как подвижная крышка ячейки служит для защиты зооида, то нетрудно представить себе, что все постепенные переходы, посредством которых подвижная крышка сначала превратилась в нижнюю челюсть авикулярии, а потом в удлиненную щетину, одинаково служили для защиты тем или другим способом и в разных условиях.

В царстве растительном м-р Майварт останавливается только на двух случаях, а именно на строении цветов орхидей и на движениях вьющихся растений. По отношению к первым, говорит он, «толкование их происхождения должно быть признано вполне неудовлетворительным – вполне недостаточным для объяснения начальных, бесконечно малых изменений строения, которые становятся полезными только тогда, когда они достигают значительного развития». Так как этот предмет обсуждается мною во всей полноте в другом сочинении, то я приведу здесь только несколько замечаний относительно одной из наиболее поразительных особенностей в цветках орхидей, именно устройства их пыльцевых масс (pollinia). Пыльцевая масса в наивысшем своем развитии представляет комок зернышек пыльцы, соединенных с упругой ножкой, или caudicle, несущей на своем конце комочек крайне липкого вещества. Эти пыльцевые массы таким образом переносятся насекомыми с одного цветка на рыльце другого. У некоторых орхидей пыльцевые массы не снабжены ножкой, и зернышки пыльцы только связаны между собой тонкими нитями; так как эти последние не представляют исключительной особенности орхидей, то можно было бы здесь и не останавливаться на их происхождении, тем не менее я укажу, что у Cypripedium, занимающего самое низкое место в системе орхидей, мы можем наблюдать, каким образом эти нити первоначально развились. У других орхидей эти нити сходятся у одного конца пыльцевой массы, что и представляет первую или зачаточную стадию ножки. Что таково происхождение ножки, даже когда она достигает значительной длины и развития, мы имеем право заключить на основании недоразвившихся зернышек пыльцы, иногда заключенных внутри центральных и плотных частей. Что касается второй, главной особенности, именно присутствия маленьких комочков липкого вещества на конце ножек, то здесь можно указать длинный ряд ступеней развития, каждая из которых полезна для растения. У большинства цветов, принадлежащих к другим семействам, рыльце выделяет немного липкого вещества. У некоторых орхидей подобное вязкое вещество выделяется, но в несравненно больших количествах одним из трех рылец, которое, вероятно вследствие этого обильного выделения, становится невосприимчивым. Когда насекомое посещает подобный цветок, оно стирает часть этого липкого вещества и в то же время захватывает некоторое количество зернышек пыльцы. Начиная с этого простого состояния, только мало отличающегося от того, что встречается у многих обыкновенных цветов, встречаются бесконечные переходы к таким видам, у которых пыльцевые массы оканчиваются очень короткой, свободной ножкой, и к другим, у которых ножка оказывается прочно связанной с липкой массой, причем невосприимчивое рыльце глубоко изменено. В этом последнем случае мы имеем пыльцевую массу в ее наиболее развитом и совершенном состоянии. Тот, кто тщательно изучит строение цветов орхидей, не станет отрицать существования указанного выше ряда переходов: начиная с массы зерен пыльцы, только связанных между собой нитями, и рыльца, едва отличающегося от рыльца обыкновенного цветка, и кончая в высшей степени сложно устроенной пыльцевой массой, поразительно приспособленной к переносу ее насекомыми. Не станет он также отрицать и того, что все эти ступени у соответствующих видов замечательно прилажены к общему строению цветка и к достижению его оплодотворения при помощи различных насекомых. В этом, как и почти во всяком другом случае, исследование может быть распространено и далее: могут спросить, а каким же образом рыльце обыкновенного цветка сделалось липким; но так как нам неизвестна полная история ни одной группы существ, то так же бесполезно спрашивать, как и безнадежно пытаться отвечать на такие вопросы.

Обратимся теперь к лазающим растениям; они могут быть расположены в длинный ряд, начиная с тех, которые просто вьются вокруг подпорки, переходя к тем, которые цепляются листьями, и оканчивая теми, которые снабжены усиками. У этих последних двух классов стебли обыкновенно, хотя и не всегда, утрачивают способность виться, но сохраняют способность к вращению своих верхушек, которой обладают и усики. Переходы от цепляющихся листьями к обладающим усиками удивительно постепенны, и многие растения могли бы быть без различия отнесены к любому из этих двух классов. Но при переходе от обыкновенных вьющихся растений к цепляющимся своими листьями возникает совершенно новое свойство, а именно чувствительность к прикосновению, вследствие чего черешки листьев и цветоножки или эти же органы, но превращенные в усики, раздражаются, искривляются и охватывают прикасающийся к ним предмет. Тот, кто прочтет мое исследование об этих растениях, я полагаю, допустит, что все многочисленные переходы в строении или отправлении между простыми и вьющимися растениями и растениями, снабженными усиками, в каждом частном случае в высокой степени полезны для обладающих ими видов. Так, например, очевидно, для вьющегося растения весьма полезно приобрести способность цепляться своими листьями; и весьма вероятно, что вьющееся растение, обладавшее листьями с длинными черешками, превратилось бы в растение с цепкими листьями, если бы только эти черешки обладали в потребной степени чувствительностью к прикосновению.

Так как вьющиеся стебли представляют простейший способ всползать по подпорке и простейшую форму, лежащую в основе всего ряда, то, естественно, возникает вопрос: а как же приобрели растения эту способность в ее зачаточном состоянии, только позднее развитую и усовершенствованную естественным отбором? Способность виться зависит, во-первых, от того, что очень молодые стебли весьма легко гнутся, поникают (особенность, общая весьма большому числу растений и невьющихся), а во-вторых, от того, что они поникают последовательно на все стороны горизонта, повторяя эти движения в одном и том же порядке; в результате этого движения они склоняются на все стороны, и вершины их описывают круги. Как только нижняя часть стебля ударяется о какой-нибудь предмет и задерживается в своем движении, а верхняя продолжает склоняться и вращаться, то она, по необходимости, обвивается вверх и вокруг подпорки. Вращательное движение прекращается вместе с первоначальным ростом каждого побега. Так как этой способностью вращаться обладают отдельные роды и отдельные виды далеко между собой отстоящих семейств растений, то, очевидно, они сделались вьющимися растениями совершенно независимо, а не в силу унаследования от одного общего предка. Отсюда я мог предсказать, что слабая наклонность к подобного рода движениям должна оказаться далеко не редкой и между растениями невьющимися и что эта наклонность послужила основой, которую естественный отбор давно разработал и усовершенствовал. Когда я сделал это предсказание, мне был известен только один очень несовершенный случай, а именно молодые цветоножки Maurandia, которые вращаются слегка и очень неправильно, подобно стеблям вьющихся растений, но не извлекают из этого никакой для себя пользы. Вскоре затем Фриц Мюллер заметил, что молодые стебли у Alisma и у льна – растений невьющихся, занимающих отдаленные друг от друга места в естественной системе, – явно вращаются, хотя и неправильно; он добавляет, что имеет основание подозревать существование этого явления и у некоторых других растений. Эти слабые движения, по-видимому, не имеют никакого значения для упомянутых растений, – во всяком случае, они не имеют никакого отношения к способности растения взбираться, что нас, собственно, только и интересует. Как бы то ни было, мы можем себе представить, что если бы стебли этих растений легко гнулись и если бы, при условии их существования, им было выгодно взбираться на высоту, то и эта привычка к незначительному и неправильному вращению могла бы быть усилена и утилизирована естественным отбором в такой степени, что эти виды превратились бы в настоящие вьющиеся растения.

По отношению к раздражительности листовых черешков, цветоножек и усиков применим почти тот же способ рассуждения, как и по отношению к вращательным движениям вьющихся растений. Так как большое число видов, принадлежащих к далеко между собой отстоящим группам, обладает этого рода раздражительностью, то мы должны ожидать, что встретимся с ними в зачаточном состоянии и у таких растений, которые не сделались вьющимися. Это и наблюдается в действительности. Я заметил, что молодые цветоножки упомянутой раньше Maurandia слегка искривлялись в ту сторону, с которой к ним прикасались. Моррен заметил, что у некоторых видов кислицы листья и черешки, особенно после того, что они были на горячем солнце, обнаруживали движения при осторожных, повторенных прикосновениях или при сотрясениях. Я повторял эти опыты на других видах кислицы с тем же успехом; у некоторых движение было очень явственно, всего лучше замечалось оно на молодых листьях; у других видов движения были крайне незначительны. Весьма важен тот факт, засвидетельствованный таким высоким авторитетом, как Гофмейстер, что молодые побеги и листья всех растений обнаруживают движение как следствие сотрясения; и мы знаем, что вьющиеся растения обнаруживают раздражительность своих черешков и усиков только на ранних стадиях их роста.

Едва ли возможно допустить, чтобы подобные, едва заметные движения, вызываемые в молодых растущих органах прикосновением или сотрясением, могли бы для них иметь какое-нибудь функциональное значение. Но растение обладает способностью обнаруживать, под влиянием различных внешних раздражений, движения, значение которых очевидно; таковы, например, движения к свету и реже от света, в направлении, обратном действию силы тяжести, или реже в направлении ее действия. Когда нервы и мускулы животного раздражаются гальванизмом или при действии стрихнина, проистекающие от этого движения могут быть названы случайными, потому что нервы и мускулы, конечно, не приурочены специально к этим раздражениям. Так и с растениями: обладая способностью приходить в движение под влиянием известных раздражений, они случайно раздражаются и от прикосновения или сотрясения. Отсюда можно без затруднения допустить и по отношению к растениям, цепляющимся листьями и усиками, что и в них эта общая способность была подхвачена и развита естественным отбором. Но представляется вероятным на основании причин, изложенных мною в моем исследовании, что все это может произойти только с растениями, уже обладавшими способностью к вращению и, следовательно, уже сделавшимися вьющимися.

Я уже пытался объяснить, каким образом растения сделались вьющимися благодаря усилению способности к слабым и неправильным вращательным движениям, первоначально не представлявшим никакой пользы; эти движения, равно как и вызываемые прикосновением или сотрясением, являлись, в свою очередь, случайным результатом общей способности к движению, приобретенной ради совершенно иных и полезных целей. Не берусь решить вопроса, происходила ли постепенная выработка вьющихся растений естественным отбором при содействии унаследованных последствий упражнения, но нам известно, что некоторые периодические движения, как, например, так называемый сон растений, зависят от привычек.

Я разобрал достаточно, пожалуй, даже более чем достаточно случаев, тщательно подобранных искусным натуралистом как доказательства невозможности объяснить при помощи естественного отбора зачаточные стадии полезных приспособлений; и я надеюсь, что показал, что с этой стороны не встречается никакого серьезного затруднения. Попутно представился хороший случай остановиться несколько подробнее на вопросе о постепенных различиях в строении, нередко связанных с превращением отправлений, – важном вопросе, который не был достаточно подробно развит в предшествовавших изданиях этого труда. Я теперь вкратце повторю приведенные примеры.

По отношению к жирафе – постоянное сохранение особей какого-то вымершего высокорослого жвачного, обладавшего самыми длинными шеей и ногами и которое могло обгрызать растения на высоте, немного выше средней, равно как и постоянное истребление особей, которые не могли обгрызать так высоко, может вполне объяснить образование этого замечательного четвероногого. Но продолжительное упражнение всех этих частей, вместе взятых, связанное с наследственностью, в значительной мере могло способствовать их координации. По отношению к насекомым, которые подражают различным предметам, не представляется невероятным, чтобы исходным материалом для воздействия естественного отбора являлось случайное сходство с каким-нибудь обыкновенным предметом. Это сходство могло все более и более увеличиваться путем сохранения незначительных изменений, увеличивавших это сходство, причем этот процесс продолжался до тех пор, пока насекомое изменялось, пока все более и более совершенное сходство могло служить средством, ограждавшим от преследования очень зорких врагов. У некоторых видов китов обнаруживается стремление к образованию на нёбе неправильных, расположенных в виде точек роговых отложений: вполне возможно, что естественный отбор сохранял все благоприятные изменения, пока эти отложения не превратились сначала в слоеватые шишки или зубцы, подобные тем, которые мы встречаем на клюве гуся; затем в короткие пластинки, как у домашней утки, даже в пластинки, столь же совершенные, как у широконоски, и, наконец, в гигантские пластины так называемого китового уса во рту гренландского кита. В семействе уток эти пластинки употребляются вначале в качестве зубов, затем отчасти как зубы, отчасти как процеживающий аппарат и, наконец, исключительно для этой последней цели.

При образовании таких органов, как только что упомянутые роговые пластинки или китовый ус, насколько мы можем судить, привычки или упражнение могли только очень мало способствовать или даже вовсе не способствовали процессу усовершенствования. С другой стороны, перенос нижнего глаза на верхнюю сторону головы или образование цепкого хвоста могут быть почти исключительно приписаны непрерывному упражнению в связи с наследственностью. По отношению к сосцам высших животных самое вероятное предположение заключается в том, что первоначально подкожные железы на всей поверхности мешка сумчатых выделяли питательную жидкость и что затем эти железы были усовершенствованы естественным отбором и сконцентрированы на известных ограниченных поверхностях, что и положило основание образованию сосцов. При объяснении превращения ветвистых игл, служивших для защиты у древних иглокожих, в современные трехраздельные педицеллярии представляется так же мало затруднений, как и при объяснении образования клешней ракообразных из последнего и предпоследнего сегментов конечностей, первоначально предназначенных исключительно для передвижения. Авикулярии и вибракули у мшанок представляют органы, резко различающиеся по своей внешности, но происшедшие из одного источника, и по отношению к вибракуле мы можем понимать, какую пользу приносили промежуточные стадии развития. Что касается пыльцевых масс орхидей, то можно проследить, как нити, первоначально служившие для связывания между собой зернышек пыльцы, могут слиться между собой в ножки; через точно такие же стадии можно проследить, каким образом липкое вещество, подобное тому, которое выделяется на рыльцах обыкновенных цветов, и служащее почти для той же цели, оказывается связанным со свободными оконечностями ножек, причем все эти переходные степени, очевидно, полезны для обладающих ими растений. О вьющихся растениях я считаю излишним повторять то, что было сказано так недавно.

Череп гренландского кита с пластинами китового уса. Иллюстрация из «Книги китов» (The Book of Whales) Фрэнка Эверса Беддарда, 1900

Рудиментарные зубы у эмбриона синего кита. Иллюстрация из «Книги китов» Фрэнка Эверса Беддарда, 1900

Нередко возбуждался вопрос: если естественный отбор представляет собой такую могучую силу, то почему он не снабдил некоторые виды тем или другим органом, который, казалось бы, мог оказаться для них полезным? Но было бы совершенно неблагоразумно ожидать определенного ответа на подобные вопросы, вспомнив, как глубоко наше незнание относительно прошлой истории любого вида и тех условий, которые в настоящее время определяют его численность и пределы распространения. В большинстве случаев можно указать общие и лишь в очень редких случаях ближайшие причины этих явлений. Для приспособления какого-нибудь вида к новому образу жизни необходимы многочисленные одновременные изменения, и часто могло случаться, что в соответственных частях не обнаруживалось изменений в надлежащем направлении или надлежащей степени. Многие виды могли быть задержаны в своем размножении вследствие разрушительного действия факторов, не имевших никакого отношения к тем органам, которые нам представляются полезными и, казалось бы, могли образоваться путем естественного отбора. В таких случаях, так как борьба за существование обусловливалась не этими органами, они и не могли быть выработаны естественным отбором. Часто для развития известного органа могли быть потребны сложные и долго длящиеся условия совершенно специального свойства, и такие условия могли только очень редко осуществляться. Предположение, что каждый данный орган, который, по нашему, зачастую ошибочному мнению, мог бы оказаться полезным для вида, должен при всех обстоятельствах образоваться в силу естественного отбора, – такое предположение прямо противоречит тому, что нам известно о способе действия этого начала. М-р Майварт не отрицает, что естественный отбор кое-что сделал, но он полагает, что можно доказать его «явную недостаточность» для объяснения целого ряда явлений, которые я объясняю при его содействии. Его главнейшие доводы были здесь разобраны, а остальные будут приняты во внимание далее. Мне кажется, что они не обладают доказательностью и представляют очень мало веса в сравнении с теми, которые предъявлены в пользу действия естественного отбора, поддерживаемого и другими факторами, о которых часто упоминалось. Считаю своим долгом заметить, что некоторые из фактов и доводов, мною здесь представленных, были уже предъявлены с той же целью в хорошей статье, недавно появившейся в «Medico-Chirurgical Review».

В настоящее время почти все натуралисты допускают эволюцию в той или иной форме. М-р Майварт полагает, что виды изменяются и это изменение вызывается какой-то «внутренней силой или стремлением», относительно которого не предполагается, что нам что-нибудь известно. Что виды обладают способностью изменяться, – это допускают все эволюционисты, но, по моему мнению, нет никакой нужды призывать вмешательство какой бы то ни было внутренней силы, помимо наклонности к обыкновенной изменчивости, которая при содействии искусственного отбора, при участии человека, дала начало прекрасно приспособленным домашним породам, а при содействии естественного – также могла произвести путем нечувствительных переходов естественные породы или виды. В конечном результате, как уже было объяснено, получался общий прогресс в развитии, но в немногих случаях и регресс.

М-р Майварт далее, по-видимому, склоняется к мнению, которое разделяют с ним и некоторые натуралисты, что новые виды появлялись «вдруг, в силу внезапных изменений». Так, например, он полагает, что различие между вымершим трехпалым гиппарионом и лошадью возникло внезапно. Он затрудняется предположить, чтобы крыло птицы «могло образоваться иначе, как сравнительно внезапным изменением резко выраженного и важного свойства»; по-видимому, тот же взгляд он готов распространить и на крыло летучей мыши и птеродактиля. Это заключение, заставляющее предположить громадные перерывы или нарушение связности в последовательности, представляется мне в высшей степени невероятным.

Всякий, убежденный в медленности и последовательности эволюции, конечно, допустит, что изменения видов могли быть так же резки и значительны, как любое из тех единичных изменений, которое мы встречаем в природе или даже в искусственных породах. Но так как в прирученном и культурном состоянии виды более изменчивы, чем в состоянии естественном, то представляется маловероятным, чтобы в природе встречались так же часто такие резкие и внезапные изменения, какие встречаются порой у прирученных и культурных форм. Некоторые из этих последних изменений должны быть приписаны возвращению к прежним признакам, а эти последние, вероятно, первоначально во многих случаях приобретались постепенно. Еще большее число должно быть отнесено к уродливостям; таковы шестипалые люди, люди-ежи, анконские овцы, ньятский рогатый скот и пр., и так как они резко отличаются от естественных видов, то и бросают весьма мало света на занимающий нас вопрос. Если исключить подобные случаи внезапного изменения, то остающиеся случаи, если бы они были найдены в природе, были бы отнесены к числу сомнительных видов, тесно связанных с их родоначальными типами.

Мои доводы, которые заставляют сомневаться в том, чтобы естественные виды могли изменяться так внезапно, как порой изменялись домашние породы, и заставляют меня окончательно отвергнуть тот чудесный способ их изменения, который предполагает м-р Майварт, – следующие. На основании нашего опыта, внезапные и резко выраженные изменения проявляются у наших домашних пород как единичные случаи и на расстоянии длинных промежутков времени. Если такие изменения появлялись в естественном состоянии, они, как было пояснено ранее, весьма легко исчезали бы вследствие различных случайных разрушительных причин и в силу последующего скрещивания форм; то же оказывается верным и по отношению к домашним породам, если только эти внезапные изменения не будут особенно тщательно охраняться и ограждаться заботами человека. Отсюда, для того чтобы новые виды могли возникать внезапно, способом, указанным м-ром Майвартом, пришлось бы допустить вопреки всяким аналогиям, что несколько таким чудесным образом измененных особей появилось одновременно в одной и той же области. Это затруднение, как и в случае бессознательного отбора человеком, устраняется с точки зрения теории постепенной эволюции предположением, что большое число особей более или менее изменилось в благоприятном направлении и сохранилось, а большое число особей, изменившихся в обратном направлении, подверглось истреблению.

Не может быть сомнения в том, что значительное число видов образовалось путем крайне медленного и постепенного изменения. Виды и даже роды некоторых больших естественных семейств представляют такую тесную степень родства, что немало среди них таких, которые довольно трудно различить. На любом континенте, подвигаясь с севера на юг или из равнин на возвышенности, мы встречаемся со множеством близко между собой сродных или так называемых видов-представителей; то же мы имеем и на некоторых отдельных континентах, которые, как мы имеем основания предполагать, были прежде соединены между собой. Высказывая эти и следующие замечания, я вынужден ссылаться на некоторые данные, которые будут обсуждены далее. Взгляните на многие отдаленные острова, окаймляющие какой-нибудь континент, и обратите внимание, какое значительное число их обитателей может быть возведено только на степень сомнительных видов. Точно так же, как если мы заглянем в прошлое и сравним в пределах той же области виды, только что сошедшие со сцены, с видами, еще существующими, или если мы сравним ископаемые виды, заключенные в последующие ярусы той же геологической формации. Очевидно, что многочисленные виды связаны тесным образом с еще существующими видами или еще недавно существовавшими, и по отношению к ним, конечно, никто не станет утверждать, что они появились внезапно. А равно и не следует забывать, что, когда мы останавливаем внимание на отдельных частях организации близких между собой видов, а не на отдельных видах, мы можем проследить многочисленные и поразительно тонкие переходы, связывающие между собой весьма различные органы.

Обширные группы фактов становятся понятными, только исходя из того начала, что виды изменялись весьма нечувствительными ступенями. Таков, например, факт, что виды, относящиеся к большим родам, сходны между собой в большей степени и представляют большее число разновидностей, чем виды родов малых. Виды первой категории собраны также в небольшие группы, подобно тому как разновидности группируются вокруг типических видовых форм; представляют они и другие аналогии с разновидностями, как было показано в нашей второй главе. На основании этого начала мы можем объяснить себе, почему видовые признаки более изменчивы, чем признаки родовые, и почему части, необыкновенным образом или в необыкновенной степени развитые, также более изменчивы, чем остальные части. Много аналогичных фактов, свидетельствующих в том же направлении, могли бы быть здесь приведены.

Хотя весьма многочисленные виды почти наверное образовались через последующие ступени, различия которых не превышают различия между тончайшими разновидностями, тем не менее можно допустить, что в других случаях переход мог совершаться иным, более внезапным способом, но такое предположение не может быть допущено без приведения строгого доказательства. Отдаленные и во многих случаях ложные аналогии (как это было указано Чонси Райтом), которые были предъявлены в защиту этого взгляда, как, например, внезапность кристаллизации неорганических веществ или падение многогранника с одной грани на другую, едва ли заслуживают внимания. Одна только категория фактов, а именно внезапное появление новых форм жизни, отличающихся от остальных в наших геологических формациях с первого взгляда, как будто поддерживает это предположение о внезапной изменчивости, но убедительность этих свидетельств зависит исключительно от степени совершенства геологической летописи, касающейся отдаленных периодов истории земли. Если эта летопись так отрывочна, как утверждают многие геологи, то нет ничего удивительного, что некоторые формы нам представляются развившимися внезапно. Если только мы не допустим превращений, настолько чудесных, как те, которые отстаивает м-р Майварт, каковы внезапное появление крыла птицы или летучей мыши или такое же внезапное превращение гиппариона в лошадь, то я не думаю, чтобы предположение о внезапных превращениях бросило бы какой-нибудь свет на отсутствие связующих звеньев в нашей геологической летописи. Но против этого убеждения в существовании внезапных изменений резко протестует эмбриология. Понятна важность того факта, что крылья птицы или летучей мыши и ноги лошади или какого другого четвероногого в раннем периоде развития зародыша не различаются между собой и только позднее дифференцируются, почти нечувствительно, постепенными ступенями. Всевозможные черты эмбриологического сходства могут быть, как мы увидим далее, объяснены тем, что предки существующих видов изменялись не в самом раннем периоде своего развития, а передавали приобретенные признаки своим потомкам в соответствующем возрасте. Таким образом, воздействие почти не касается ранних стадий развития зародыша, и он остается как бы свидетелем прошлых состояний, через которые прошел вид. Этим объясняется тот факт, что существующие виды в течение ранних стадий своего развития так часто походят на более древние и исчезнувшие формы того же класса. С этой точки зрения на смысл эмбриологического сходства, а в сущности, и со всякой иной точки зрения, представляется невероятным, чтобы животное могло подвергаться таким мгновенным и внезапным превращениям, о которых была речь, и чтобы его эмбриональные стадии развития не сохранили бы и следов этих внезапных превращений; каждая малейшая черта строения развивается постепенными, нечувствительными ступенями.

Тот, кто думает, что какая-нибудь древняя форма в силу какого-то внутреннего стремления или силы изменилась внезапно, например получила крылья, должен, вопреки всякой аналогии, допустить, что это изменение одновременно охватило большое число особей. Невозможно отрицать, что подобные внезапные и глубокие изменения организации резко противоречат тому, что в действительности произошло по отношению к большинству видов. Он будет вынужден допустить далее, что многочисленные черты организации, прекрасно приспособленные к другим частям того же существа и к окружающим его условиям, возникли так же внезапно, и для этих сложных и чудесных взаимных приспособлений он не будет в состоянии предложить хотя бы тени какого бы то ни было объяснения. Он будет вынужден признать, что эти глубокие, внезапные изменения не оставили ни малейшего следа своего воздействия на зародыш. Допустить все это, мне кажется, значило бы перейти в область чудес, покинув область науки.