С тех пор как Хатиро одержал победу в поединке, имя его прославилось на все четыре стороны света, и с каждым днем уважение к нему лишь росло. Сам же он, по случаю нежданно выпавшей удачи, собрал людей и веселился день и ночь – семь дней и ночей подряд. От голосов празднующих, как говорится, «шум стоял на все селенье». Сегодня он пригласил Ситиро с матерью и младшими быть почетными гостями, однако у Ситиро и у матушки не лежала к этому душа, и они отговорились: мол, «простуда, голова болит», и отправили только Каэ и Содзи. Хатиро на все лады их угощал, а когда уже настала ночь, попросил Каэ сыграть на кото. В ответ Каэ сказала:
– Как вы изволите знать, матушка наша с весны была больна. Я ее выхаживала и за кото не бралась, разве что пыль смахивала. К тому же беды следовали нынче одна за другой, я забыла даже то немногое, что знала. Хоть и против воли, да нужно сыграть, раз вы просите, – только вот сумею ли я теперь прикоснуться к струнам?
– Такие слова годятся для чужих людей. К чему застенчивость здесь, среди нас? Сыграйте для забавы, одной рукой! – Это сидящий в стороне Усуми, тот самый юноша, подбодрил Каэ.
Она уступила его просьбам и со словами: «Право, это очень слабо…» – заиграла так, что, пожалуй, и павианы спустились с горных вершин, чтобы послушать. Голосом, подобным голосу той птицы, что живет в стране Будды, она пропела:
Настанет ли день,
Придет ли то время, Когда на колени лягу
Тому человеку, что в голосе струн
Каждую краску слышит?[229]
Повторяя эти слова, она не сводила полуприкрытых глаз с лица Усуми. Усуми, любитель песен имаё[230], обладал приятным голосом. Постукивая веером, он незамедлительно пропел в ответ:
Пусть нельзя с тобой говорить —
Ты ведь всего лишь дерево,
Но драгоценную красоту
Возле себя хочу удержать,
Стань же любимою цитрой кото!
Собравшиеся гости были неотесанные деревенщины, которые ничего подобного и во сне не видели. Потягивая чарку за чаркой, они хвалили лишь хорошие голоса. Был среди них один, который любил «уронить слезу спьяну», он плаксивым голосом завел:
До чего противны мне
Те, что корчат умный вид
И вина не пьют!
Приглядись-ка к ним получше —
Уж не обезьяны ли?[231]
Когда он это пропел, человек, сидевший рядом, который не пил вина, а только отправлял в рот рыбу, сказал:
– Раз он спел такую нелепую песню, я тоже спою и станцую.
До чего противны мне
Те, что красны от вина,
Человечьи лица их
Мордам обезьян сродни.
Обезьяны! Обезьяны!
А какие обезьяны?
Обезьяны с гор Араси,
Ураганных гор.
Морды этим обезьянам
Обдувают ураганы,
Оттого-то, оттого
Морды их красны.
Если рвут они каштаны,
Из ущелья ветер дует.
Если желуди сбирают,
Их мисканта сучья колют.
Оттого у обезьян тех
Красные зады.
Обезьяны! Обезьяны!
Обезьяны красные![232]
Когда он закончил плясать, первый гость расплакался:
– Он сказал, что у меня, старика, лицо как у обезьяны… Вот досада, вот обида… Как мне теперь быть?
Они пировали и веселились так, что скоро все свалились пьяные и даже не притворили дверей, которые положено закрывать, поэтому налетевший ветер задул огонь светильников. Мужчины и женщины, которые им прислуживали, тоже уснули, так как выбились из сил, проведя эти дни и ночи в хлопотах. Только двое чувствовали себя так, будто встретились в долине небесной реки, ведь были они все это время в горестной сердцу разлуке. Они поклялись богам вечной клятвой, открыли друг другу сердца и, укрывшись одеждой, что сняли с себя, изголовьем сделали кото.