Зал заседаний оказался меньше, чем ожидала Ника, — размером с ее однокомнатную квартиру, квадратов тридцать, не больше. В отличие от коридора, здесь было светло: затененные окна не пропускали солнечные лучи, но под потолком горели лампы.

По центру на подиуме располагалось место судьи, за ним — флаг Российской Федерации. Слева стоял стол прокурора, он пока пустовал — Якут задержался в коридоре.

— Нам туда. — Папа указал вправо, на стол защиты, сразу за которым находилась стеклянная «клетка», охраняемая двумя конвоирами: мужчиной и женщиной.

В «клетке», на скамейке, сидел Сергей. Он заметил их и встал, Ника хотела было поздороваться, но тут же наткнулась на предостерегающий взгляд женщины-конвоира. Папа предупреждал, что так будет: подсудимым в «клетке» позволяют общаться только с адвокатами. Ника в их ряды не входила, только числилась помощницей.

Сергей ободряюще улыбнулся, словно говоря: «Не бери в голову, прорвемся!» Хотя, по-хорошему, это она должна его подбадривать и говорить, что все обойдется. А еще ей очень хотелось попросить прощения за то, что пошла к Голиченко. Именно из-за ее наивности Сергей оказался в СИЗО.

Папа выложил на стол документы, развернулся и оказался почти вплотную к женщине-конвоиру, преграждающей путь к Сергею.

— Вы позволите? Или в прошлый раз недостаточно тщательно изучили мое адвокатское удостоверение?

Женщина бросила взгляд на коллегу, дождалась его кивка и отошла в сторону.

— Как дела, Сережа?

— Все хорошо. Ем, сплю, думаю, читаю. Почти как в санатории, только без интернета и еда разнообразием не отличается.

— Санаторий для желудочников, — хмыкнул папа. — С жесткой диетой.

— Вроде того.

Ника села за стол и развернулась вполоборота. Да, общаться с Сергеем она не могла, но кто запретит слушать?

— Какие на сегодня планы? Быстренько докажем мою невиновность и разойдемся?

Чувство юмора Сергей не утратил, хотя и выглядел хуже некуда: замученный, уставший, бледный. Правду говорят: из-за стресса человек стремительнее стареет. Месяц в СИЗО прибавил к возрасту Сергея два-три года. Зато одет он был аккуратно: рубашка с коротким рукавом, брюки, галстук — все чистое, выглаженное. Скорее всего, об этом позаботился папа, любивший повторять, что внешний вид подсудимого — половина успеха. Сергей даже побрился, наверняка в изоляторе это было не так уж просто.

С позволения конвоиров, папа передал ему через окошко какие-то бумаги и понизил голос. Теперь Ника не могла их слышать. Оставалось рассматривать зал суда, чтобы скоротать время.

Якут уже занял свое место и изучал документы, откинувшись на спинку стула. За соседним столом секретарь вглядывалась в экран ноутбука. В рядах, предназначенных для зрителей, был занят единственный стул, на котором сидела светловолосая женщина. На вид ей было лет сорок пять, максимум пятьдесят, но, во-первых, маска отлично скрывала возраст, а во-вторых, Ника понимала, что женщина эта должна быть старше. Она сразу догадалась, что перед ней Валентина Степановна Подставкина — мать погибшего хирурга, судья на пенсии. Именно она настояла на возбуждении уголовного дела.

— Доброе утро, Наталья Андреевна! — поприветствовал Якут вошедшую в зал Семашко. — Чудесно выглядите, лето вам к лицу!

Семашко одернула цветастое платье, похоже, то же самое, в котором она была в их прошлую встречу, и бросила на ходу:

— Спасибо на добром слове. Главное, чтобы зима не полнила.

Якут растерянно уставился на нее, видимо, не понимая, шутит она или нет, а если шутит, то как реагировать? Семашко тем временем подошла к столу защиты.

— Здрасте всем.

Папа коротко кивнул и продолжил беседу с Сергеем.

— Доброе утро, — поздоровалась Ника.

Семашко плюхнула на стол пакет и принялась выкладывать из него документы.

— Ты теперь в нашей команде?

— Да.

— Ну добро пожаловать на борт.

— Спасибо. А где Альбина?

— Сейчас будет, в туалет зашла.

Семашко села на стул рядом с Никой, шмыгнула носом, достала из пакета видавшую виды маску и натянула на подбородок.

— Почти все в сборе. — Папа сел справа, заключая Нику между двух адвокатов — хоть желание загадывай.

Заседание вот-вот должно было начаться. Ника достала из сумки стример.

— Пап, как думаешь, судья не будет против, если я прикреплю эту штуку к свидетельской трибуне? Она передает звук на мои аппараты, это поможет мне лучше слышать.

Папа взял стример, покрутил, разглядывая.

— Попробую договориться.

Он подошел к секретарю. Ника наблюдала, как они общаются, и чувствовала, что волнение нарастает. Дело было не в стримере, а в окружающей обстановке. Она очень хотела попасть на процесс и добилась своего. Что дальше? Пальцы дрожали, как перед экзаменом, сердце учащенно билось.

Секретарь скрылась за дверью позади судейского подиума, папа вернулся и отдал Нике стример.

— Посмотрим, что Ханеш скажет, должна разрешить твой приборчик.

Зарина Темировна Ханеш была судьей на процессе или «председательствующей», как называл ее папа, пользуясь профессиональным языком. Он отзывался о Ханеш благосклонно, говорил, что она не самый плохой вариант: в меру строга, в меру дотошна. Только курит, как паровоз, а потому делает перерывы в заседаниях каждый час, иногда чаще — без никотина долго не выдерживает.

«Лучше так, — рассуждал папа, — без сигарет Ханеш звереет, а нам это не нужно. Так что пусть курит на здоровье».

В зал вошла Альбина, приблизилась к столу и застыла, глядя на мужа. Сергей демонстративно отвернулся. Мужчина-конвоир сделал шаг вперед, женщина внимательно следила за Альбиной.

— Садись, — указала на стул Семашко.

Альбина продолжала смотреть на Сергея, видимо, рассчитывая поймать его взгляд. Сергей разглядывал стены, будто ничего более увлекательного на свете не было.

— Садись, говорю. — Семашко выдвинула стул.

Альбина посмотрела на нее и запоздало пробормотала:

— Всем доброе утро.

— Доброе, — поздоровалась Ника.

Ей стало неуютно из-за развернувшейся сцены. Неприятно быть свидетелем чужой размолвки, а между Альбиной и Сергеем, очевидно, все было не очень гладко.

Альбина наконец села. Вскоре в зал вернулась секретарь и кивнула папе.

— Разрешили, — прокомментировал он.

Ника выбралась из-за стола, протиснулась между клеткой и стулом папы, включила стример, закрепила его на свидетельской трибуне, а когда вернулась на свое место, четко услышала, как Якут спросил у секретаря:

— Скоро начнем?

Стример со своей задачей прекрасно справлялся. Дверь за судейским подиумом снова открылась, из нее вышла высокая женщина в черной мантии и с папкой в руке. Ника даже через маску почувствовала тянущийся за судьей сигаретный запах.

— Прошу встать, суд идет, — объявила секретарь.

Все послушно поднялись.

— Прошу садиться. — Судья заняла свое место и открыла папку. — Судебное заседание объявляется продолженным. На сегодня у нас запланирован допрос потерпевшей, а также допрос свидетелей Скрынниковой, Шрамко, Воробьева. Секретарь, доложите, пожалуйста…

Продолжение фразы смазал шелест страниц, которые перебирала судья, но Ника не боялась упустить что-то важное: папа предупреждал, что формальности в судебном процессе занимают большую часть времени. Без них никуда: отсутствие такой формальности — повод для апелляции.

Сергея и Альбину обвиняли по двум статьям: мошенничество и покушение на убийство. Причем если с первым все было понятно, то про «покушение» пришлось почитать, чтобы как следует разобраться. Леха верно заметил: грань очень тонка.

Хирург умер в результате аварии, которую признали несчастным случаем. Казалось бы, убийства не было — дело закрыто. Однако следователь выяснил, что меньше чем за час до аварии Подставкина отравили, подмешав нитроглицерин в коньяк. Эксперт подтвердил, что доза оказалась смертельной.

Выходит, хирург умер бы от отравления, но по стечению обстоятельств попал под машину — произошедшее отлично подходило под статью «покушение»: преступники не сумели завершить начатое по независящим от них причинам. За покушение на убийство, да еще и в сговоре, Альбине и Сергею грозило по десять лет тюрьмы. За мошенничество — штраф и еще полгода-год условно.

В зал впустили присяжных. Ника нарисовала в блокноте шесть кружков: Художник, Аспирант, Официантка, Психологиня, Домохозяйка и последняя в списке, про которую Ника не успела спросить, а потому назвала ее «Шестая».

Присяжные с отрешенными лицами слушали, как секретарь зачитывает списки свидетелей, явившихся на заседание. Психологиня, чуть склонив голову набок, смотрела на Сергея, аспирант зевал, наверняка надеясь, что из-за маски этого никто не заметит.

Ника так увлеклась разглядыванием присяжных, что пропустила момент, когда вызвали потерпевшую. Подставкина вошла в зал.

— Пройдите к трибуне, — попросила судья.

Подставкина заняла отведенное ей место, даже не взглянув на подсудимых. Она была в маске, как, впрочем, и все присутствующие, за исключением Сергея и Ханеш. Первого от вируса защищало стекло, а последнюю, по всей видимости, судейская неприкосновенность. Даже Семашко подняла маску с подбородка, правда, кончик носа оставила открытым.

Пока судья уточняла у Подставкиной дату ее рождения, место работы и задавала прочие стандартные вопросы, Ника старалась утихомирить волнение. Сердце стучало часто-часто, будто это ее собирались допрашивать.

Судья перешла к правам и обязанностям. Ее голос звучал чуть приглушенно, но Подставкину Ника прекрасно слышала — стример располагался как раз около ее правой ладони. Все присутствующие откровенно скучали: Аспирант тер глаза, Художник разглядывал пол, Официантка накручивала на палец прядь волос. Даже Подставкиной, судя по безэмоциональным ответам, все эти формальности были до лампочки.

Наконец судья передала слово прокурору.

— Светлана Александровна, — встав с места, обратился к потерпевшей Якут, — расскажите, пожалуйста, кем вам приходился Подставкин Максим Анатольевич, в покушении на убийство которого обвиняют Власенко Сергея Сергеевича и Власенко Альбину Ашотовну?

Подставкина ответила очень тихо, Ника не поняла ни слова. На помощь, как ни странно, пришел Якут:

— Представляю, как вам нелегко, но все-таки попрошу говорить чуточку громче.

— Хорошо, я постараюсь. Максим был моим мужем.

— Спасибо. Соболезную вашей утрате. Скажите, у вас есть дети?

— Есть. Катюша, ей в этом году четырнадцать.

Якут покивал, выдерживая паузу. Видимо, рассчитывал, что наличие дочери вызовет еще большее сочувствие к Подставкиной.

— Расскажите, пожалуйста, своими словами о событиях, произошедших третьего февраля две тысячи восемнадцатого года.

— В тот день Максим был на дежурстве, точнее, сказал, что у него дежурство. — Подставкина бросила быстрый взгляд на Альбину.

Значит, она в курсе про якобы намечавшееся свидание?

— Так он дежурил в тот день или нет?

— Согласно штатному расписанию — нет, но мне сказал, что у него дежурство.

— Понятно. Продолжайте, пожалуйста.

— Катюша была в школе. Валентина Степановна дома. Я пришла с работы и обнаружила Валентину Степановну на полу в гостиной.

— Валентина Степановна — это кто?

— Моя свекровь, мать Максима. Ее муж умер пять лет назад, и она переехала к нам.

Ханеш едва уловимо кивнула Подставкиной-старшей, та склонила голову в ответ. Якут, секретарь, папа и даже Семашко — все мимолетом глянули на мать убитого, только присяжные смотрели в другую сторону — на свидетельскую трибуну. Они не знали, что за женщина сидит в зрительском зале. Откуда? Присяжные материалы дела не читают, со следователем не общаются и впервые слышат обо всех обстоятельствах только во время судебных заседаний. Наверняка у них полная каша в голове: как убили Подставкина? за что? какие есть доказательства? и при чем тут мошенничество? — ничего не понятно.

— Итак, вы пришли домой и обнаружили Валентину Степановну на полу, — подсказал Якут. — В котором часу это было?

— В половине восьмого.

— Почему вы так точно называете время?

— Потому что я сразу позвонила Максиму. Позже следователь проверил время звонка и сказал, что это было в половине восьмого.

Якут взял со стола файл с документами.

— Ваша честь, прошу приобщить к материалам дела детализацию вызовов с телефона жертвы. Согласно детализации, звонок с домашнего телефона в квартире Подставкиных на сотовый телефон убитого произошел в девятнадцать тридцать две.

Ханеш посмотрела на папу.

— Защита, ваше мнение?

— Нет возражений, ваша честь, — ответил папа, чуть приподнявшись.

Ханеш перевела взгляд на Семашко.

— Нет возражений, ваша честь.

Ханеш кивнула приставу, дежурившему у входа. Тот прошел через весь зал, забрал у Якута файл и передал секретарю.

Ника наблюдала за происходящим, не понимая, к чему такие сложности? Ведь прокурору было проще протянуть руку и отдать документы самостоятельно.

— Светлана Александровна, — продолжил Якут. — Что было дальше? После того как вы обнаружили свекровь на полу.

— Она лежала без сознания, я запаниковала, не знала, что делать, и позвонила Максиму. Он объяснил, как оказать первую помощь, сказал, что вызовет скорую и сам уже бежит домой.

Подставкина говорила четко и уверенно. Не было причин сомневаться в ее словах, кроме одной — описываемые события происходили не с ней, а с ее дочерью.

— Что случилось потом? — монотонно спрашивал Якут.

— Я сделала, как велел Максим: подняла свекрови ноги, расстегнула пуговицы, растерла пальцы, стопы, виски. Она потихоньку приходила в сознание. Я не стала поднимать Валентину Степановну на ноги, оставила на полу, принесла подушку, одеяло, измерила давление и ждала скорую. Прошло минут двадцать, скорой все не было, а потом позвонили из больницы и сказали, что Максим… что его сбила машина. Сказали, что он… погиб. — Она прижала ладонь к маске, словно пытаясь вернуть назад последнее слово, и негромко всхлипнула.

Сердце в груди Ники снова заколотилось. Подставкина казалась искренней, ее горе и боль читались и в словах, и в интонации. Неужели возможно так искусно врать? Или… в памяти всплыл недавний разговор с папой. Ника убрала руки под стол, потому что пальцы предательски задрожали. Вдруг папа прав? Вдруг Сергей что-то не так понял? Вдруг Подставкина никогда не пыталась сфабриковать свое алиби?

Якут открыл стоящую на столе бутылку, налил в стакан воды.

— Вы позволите, ваша честь? — он вышел из-за стола, явно намереваясь отнести воду Подставкиной.

Ханеш недовольно поджала губы, но все-таки не стала препятствовать.

— Суд не возражает.

Вряд ли бы присяжные одобрили, если бы она оставила бедную женщину без глотка воды. Хотя после возни с документами, Ника бы не удивилась, если бы стакан тоже отправился в путешествие по кабинету через пристава.

Якут подошел к трибуне.

— Светлана Александровна, я знаю, вам нелегко, но вынужден продолжать расспросы. — Он протянул Подставкиной воду.

— Спасибо. Просто дайте мне минутку.

Семашко хмыкнула и довольно громко пробормотала:

— Устроили тут театр.

Услышали ее, похоже, только за столом защиты. Остальные наблюдали за тем, как Подставкина пьет и вытирает глаза платком, который тоже галантно предоставил Якут.

— Вы ей не верите? — шепнула Ника.

Семашко пожала плечами.

— Меня не особо заботит, что она говорит. Эти показания — формальность. А вот обожающие взгляды, которыми присяжные пожирают Якута, — это проблема. Теперь для них он истинный джентльмен. Разве такой будет играть нечестно?

Подставкина допила и отдала стакан прокурору.

— Готовы продолжить? — поинтересовался он.

— Готова.

Якут вернулся за свой стол.

— Итак, вы узнали, что ваш муж погиб в результате аварии. Что было дальше?

Подставкина подняла маску.

— Скорая так и не приехала. Позже оказалось, что Максим не успел ее вызвать. Но Валентина Степановна уже чувствовала себя лучше, поэтому я оставила ее и побежала в больницу. Я тогда плохо соображала, действовала на автомате. В больнице мне сказали, что Максим пытался покончить с собой.

Ника заметила краем глаза, как папа что-то быстро записывает в блокнот.

— Кто вам это сказал?

— Главврач. Я… она… я помню, что побежала в кабинет Максима, но меня перехватила Шрамко. Это главврач. Сказала, что обнаружила в кабинете Максима предсмертную записку. Полицию уже вызвали.

— Светлана Александровна, ранее ваш муж предпринимал попытки покончить с жизнью?

Подставкина ответила не сразу:

— Да. За четыре месяца до этого Максим пытался повеситься.

Психологиня вскинула голову. Аспирант поерзал на стуле, усаживаясь поудобнее, и с любопытством посмотрел на свидетельскую трибуну. Похоже, он наконец проснулся.

— Что в тот раз помешало вашему мужу довести начатое до конца? — продолжал расспросы Якут.

— Его обнаружил коллега, Андрюша Воробьев. Он вызвал неотложку, Максима спасли.

Якут взял со стола документ и прочитал:

Катюша и Светлана, любимые мои! Знаю, как тяжело вам читать эти строки, но поймите, родные мои, так будет лучше нам всем…

— Светлана Александровна, что это?

— Предсмертная записка Максима.

— Когда вы прочитали ее первый раз?

— В феврале, после смерти Максима.

— Вам известно, когда именно ваш муж написал эту записку?

— Возражаю, ваша честь. — Семашко привстала. — Определение даты написания записки не входит в компетенцию потерпевшей.

— Принято. — Ханеш сидела, сцепив пальцы в замок, и внимательно следила за допросом. — Обвинение, продолжайте. Постарайтесь задавать вопросы, входящие в компетенцию потерпевшей.

— Хорошо, ваша честь. — Якут подумал пару секунд, видимо, пытался перефразировать. — Светлана Александровна, известно ли вам, что данная записка…

— Возражаю, ваша честь, — снова перебила его Семашко. — Наводящий вопрос.

— Я даже не успел закончить! — театрально всплеснул руками Якут.

— И тем не менее.

Якут глянул на судью, та кивнула.

— Обвинению предлагается исключить наводящие вопросы.

— Хорошо, ваша честь. Светлана Александровна… — Якут снова задумался. — Когда вы узнали, что смерть вашего мужа квалифицировали как убийство?

Он посмотрел на Семашко, но той нечего было возразить.

— Почти через год. Следователь пришел к нам с Валентиной Степановной в гости и сказал, что, вероятно, Максима убили.

— Расскажите, пожалуйста, подробнее о том визите.

— Следователь сказал, что Максим написал записку перед тем, как пытался повеситься, то есть еще в ноябре. Но в тот раз записку не нашли. А четыре месяца спустя Максима отравили и подбросили записку, чтобы выдать убийство за суицид.

Ответ получился исчерпывающим и явно заинтересовал присяжных: все, включая Аспиранта, внимательно слушали.

Якут снова взял со стола документы и повернулся к судье.

— Ваша честь, прошу приобщить к материалам дела предсмертную записку, найденную в кабинете жертвы. А также результаты экспертизы, подтверждающей, что, во-первых, записка была написана убитым и, во-вторых, он написал ее, предположительно, за три ‒ шесть месяцев до смерти.

Снова последовала процедура опроса адвокатов и путешествия документов от прокурора к секретарю через пристава.

Ника читала результаты экспертизы. Конечно, невозможно было установить, написал хирург записку в феврале или четырьмя месяцами ранее, слишком мал был промежуток времени. Вот если бы речь шла о десяти годах — другое дело.

Однако эксперт отталкивался не от возраста чернил и бумаги, а от ее состава и от линии отрыва страниц. Он сопоставил лист, на котором была написана записка, со страницами из блокнотов, принадлежавших убитому, и подтвердил гипотезу следователя. Перед смертью Подставкин пользовался одним блокнотом, а записка была оставлена на листе из другого — того, который хирург исписал за три месяца до смерти. Значит, записку он оставил раньше, предположительно, в ноябре, когда пытался повеситься.

— У обвинения еще имеются вопросы? — поинтересовалась судья.

— Нет, ваша честь. Светлана Александровна, спасибо и еще раз примите мои соболезнования.

— Защита? Ваши вопросы к потерпевшей?

— Нет вопросов, ваша честь, — ответила Семашко.

Папа поднялся.

— А у меня парочка вопросов имеется. Во-первых, я очень сочувствую вам и вашей дочери.

— Спасибо. — Подставкина даже не повернула голову в их сторону.

Папу это не смутило.

— Вы сказали уважаемому прокурору, что впервые увидели записку уже после смерти мужа. Верно?

— Да.

— Экспертиза показала, что ваш муж, вполне вероятно, написал записку раньше. Предположительно, перед тем, как пытался в ноябре свести счеты с жизнью. Как думаете, где записка находилась все это время?

— Понятия не имею, я ее не видела.

— Вы ее не видели, — пробормотал папа, словно обдумывая ответ. Но Ника понимала: он аккуратно акцентирует внимание присяжных на самом важном. — Скажите, в ноябре, когда ваш муж пытался покончить с собой, как вы отнеслись к тому, что он не оставил записку?

— Никак. Я тогда вообще об этом не думала.

— Вы об этом не думали. — Папа снял очки и в напускной задумчивости потер лоб. — Ваш муж пытался покончить с собой, но даже не соизволил с вами попрощаться. Удивительно, что вас это не обидело.

— Возражаю, ваша честь! — не вставая с места, возмутился Якут. — Мы здесь не для того, чтобы слушать рассуждения адвоката.

Ханеш посмотрела на папу.

— Протест принят. Защите предлагается задавать вопросы, а не высказывать утверждения.

— Извините, ваша честь. Вопросы так вопросы.

Папа взял со стола стопку бумаг и сделал вид, что читает, а сам тайком подмигнул Нике. Ясно дело, его рассуждения не были случайны, он аккуратными мазками рисовал собственную картину специально для присяжных. Представление только начиналось, самые интересные сцены были еще впереди.

— Светлана Александровна, прокурор уже приобщил к материалам дела предсмертную записку. Я попрошу вас прочитать строки, которые я выделил.

Пристав передал Подставкиной копию записки, и та без выражения, монотонным голосом прочитала:

— «Света, мне не хватило духу признаться лично, поэтому делаю это сейчас. Я изменял тебе, прости, родная, я трус и подлец, ты достойна быть счастливой, а я, очевидно, способен только твое счастье разрушать».

Повисла пауза. Папа надел очки и, не скрываясь, изучал реакцию присяжных. Текст записки их взбудоражил: Психологиня закинула ногу на ногу, устраиваясь поудобнее, Домохозяйка подалась вперед, уперев локти в колени и положив в ладони подбородок.

— Светлана Александровна, когда именно вы узнали, что муж вам изменял?

— Когда прочитала записку.

— Я бы хотел услышать дату, хотя бы приблизительно.

— Ночью с третьего на четвертое февраля.

— Хорошо. Отмотаем на четыре месяца назад, до того момента, когда ваш муж пытался повеситься. Где именно это произошло?

— В его кабинете, в больнице.

— А где четыре месяца спустя нашли предсмертную записку?

— В его кабинете, в больнице.

Если с Якутом Подставкина вела себя вполне приветливо, то папе отвечала коротко и безэмоционально.

— Речь об одном и том же кабинете?

— Да.

— В какой больнице работал ваш муж?

— Ваша честь, — не выдержал Якут. — Мы так до вечера не управимся. Может, защита уже перейдет к сути?

Ханеш подперла ладонью подбородок.

— Защита, ближе к делу, пожалуйста.

— Я стараюсь, ваша честь, но односложные ответы потерпевшей вынуждают меня задавать все больше вопросов. Между тем момент очень важный. Убитого, предположительно, отравили в собственном кабинете. Присяжные должны знать, имели ли подсудимые туда доступ.

Художник кивнул, он явно был согласен, да и Ханеш нечего было противопоставить.

— Продолжайте. Потерпевшая, постарайтесь, пожалуйста, отвечать чуть более развернуто.

— Хорошо, ваша честь, — буркнула Подставкина.

Папа едва заметно улыбнулся.

— Светлана Александровна, я бы хотел услышать ответ на последний заданный вопрос. В какой больнице работал ваш муж?

— В больнице скорой медицинской помощи. В той же, где тогда работали Власенко. У обоих была возможность попасть в его кабинет. Не то, чтобы там проходной двор, но Максим часто засыпал на работе и не всегда запирался.

Она вызывающе посмотрела на папу, словно спрашивая: «Достаточно развернуто?»

— Спасибо. Чуть ранее вы сообщили суду, что работаете экономистом в той же больнице. Скажите, как часто вы бывали в кабинете мужа?

Подставкина сжала пальцами трибуну.

— Ловко, — хмыкнула Семашко.

Художник заинтересованно подался вперед.

— Мне повторить вопрос? — невинным голосом поинтересовался папа.

— Ваша честь! — поднялся из-за стола Якут. — То, как часто потерпевшая бывала в кабинете мужа, не имеет отношения к рассматриваемому делу.

— Ну как же? — театрально развел руками папа. — Убитый написал записку в кабинете, спустя четыре месяца ее нашли в том же кабинете. Если все это время записка оставалась…

— Ваша честь! Я настаиваю, что это не относится к делу. Если уважаемый коллега со мной не согласен, нам следует обсудить это без присяжных. Относимость не входит в их компетенцию.

Папа повернулся к судье.

— Разумеется, я не согласен.

Ханеш посмотрела сначала на него, потом на Якута.

— Защита, обвинение, подойдите.

Оба адвоката и прокурор послушно направились к ее столу.

Происходило именно то, о чем предупреждал папа: никто не позволит обсуждать возможную причастность Подставкиной к смерти мужа. По извращенной судебной логике это не имело отношения к делу. Так или иначе, папа добился своего: присяжные услышали, что записка все это время могла находиться в кабинете. Они знают, что Подставкина работала в той же больнице, а содержание записки отлично демонстрировало мотив — хирург ходил налево. Осталось связать первое, второе и третье и сделать вывод: если Подставкина нашла записку, то у нее имелись причины злиться на мужа.

Еще бы продемонстрировать присяжным, что она сфабриковала алиби. Вот только Ника и сама никак не могла понять, врет ли Подставкина? Она утверждала одно, Сергей — другое. Кому верить?

Судья что-то негромко втолковывала папе и Семашко, невозможно было услышать ни слова. Ника пожалела, что разместила стример так далеко. Ханеш подозвала секретаря, та присоединилась к беседе с листом и ручкой. Видимо, вела протокол. Через несколько минут совещание у судейского стола завершилось и все его участники вернулись на места.

Ханеш обратилась к присяжным:

— Уважаемые члены коллегии, последний вопрос признан судом не относящимся к текущему разбирательству, поэтому потерпевшая не будет на него отвечать. Защита, у вас имеются другие вопросы?

— Имеются, ваша честь. Меня очень заинтересовала детализация вызовов с телефона убитого, которую прокурор приобщил к делу. Я бы хотел, чтобы потерпевшая с ней ознакомилась.

Папа передал распечатку приставу, тот положил ее на трибуну перед Подставкиной.

— Светлана Александровна, вам известно, кому принадлежит номер, выделенный зеленым?

— Известно.

— И кому же?

— Мне.

Подставкина снова вернулась к тактике односложных ответов, но папу это не смутило.

— А второй номер, выделенный желтым, вам знаком?

— Знаком.

— Не подскажите, что это за номер?

— Это наш домашний.

— Спасибо. Чуть ранее вы заявили, что в вечер смерти мужа вернулись домой и обнаружили свекровь без сознания. Кто еще находился в тот момент в квартире?

— Никого. Только я и Валентина Степановна.

— Понятно. Уважаемый прокурор любезно предоставил нам детализацию звонков вашего мужа за целый месяц. Я подсчитал, в январе вы звонили мужу со своего сотового двадцать три раза. Он звонил вам двенадцать раз, тоже на сотовый. Однако в вечер, когда убили вашего мужа, вы позвонили ему с домашнего телефона. Впервые за месяц.

Папа выдержал паузу, которой тут же воспользовался прокурор.

— Возражаю, ваша честь. Адвокат снова высказывает утверждение, хотя намеревался задавать вопросы.

— Я как раз к этому подошел, если позволите? — Папа вопросительно посмотрел на Ханеш.

— Продолжайте. Только воздержитесь, пожалуйста, от умозаключений.

— Конечно, ваша честь. Светлана Александровна, вы утверждаете, что в вечер убийства звонили мужу с домашнего телефона. Если действительно звонили вы, то почему, как обычно, не воспользовались сотовым?

Якут подскочил, но Ханеш не дала ему возразить.

— Вопрос снимается, как не относящийся к делу. Защита, мы только что это обсуждали.

— Простите, ваша честь, я был уверен, что обсуждение касалось записки.

Ханеш смерила его недовольным взглядом.

— Обсуждение касалось любых альтернативных версий. Вам требуются дополнительные разъяснения?

Ника видела, что папа колеблется. Он подошел к тонкой грани. Можно было надавить на потерпевшую, но стоило ли злить судью?

Если после выступления прокурора у Ники возникли сомнения, то теперь она снова склонялась к версии, что Подставкина обеспечила себе алиби. Папа задал очень правильный вопрос: зачем звонить с домашнего? Возможно, конечно, сотовый разрядился или деньги на балансе закончились. Но более вероятно, звонила не Подставкина, а ее дочь: родители далеко не всегда покупают детям мобильные телефоны, чтобы те не отвлекались от учебы. Вот девочка и воспользовалась домашним.

Ника очень хотела услышать объяснения Подставкиной, но судья уже дважды снимала вопросы, указывающие на ее возможную вину. Если папа продолжит в том же духе, его могут удалить из зала.

— Ваша честь, дополнительные разъяснения не требуются, но я прошу занести мой вопрос в протокол с указанием, что суд его снял.

Ханеш повернулась к секретарю.

— Убедитесь, что в протокол внесены все вопросы адвоката к потерпевшей. Адвокату Ловкину выносится предупреждение за невыполнение требований суда. Адвокат, вам это понятно?

— Да, ваша честь. Я не согласен, но мне понятно.

— У вас имеются другие вопросы к потерпевшей?

— Нет, ваша честь.

— У второго адвоката имеются вопросы?

Семашко привстала.

— Нет, ваша честь.

— Подсудимый, у вас есть вопросы?

— Нет, ваша честь. — Сергей встал со скамейки и тут же плюхнулся обратно.

— Подсудимая?

— Нет, ваша честь.

— Потерпевшая может быть свободна. Объявляется перерыв на обед, потом заслушаем показания свидетелей.

Ханеш стукнула молотком, чего можно было не делать. Молоток не являлся обязательным атрибутом в суде, но некоторые судьи пользовались им для пущего эффекта. Ханеш явно была в их числе. Она направилась к двери за судейским подиумом, на ходу извлекая из пачки сигарету. Снова заскрипели стулья, зашаркали ноги. Подставкина подошла к свекрови, а папа вернулся к столу.

— Ну, как тебе?

Ника прижала палец к губам и указала на ухо: мимо свидетельской трибуны как раз проходили Шестая и Домохозяйка. Стример уловил их разговор:

— Я так и не поняла, какая разница, звонила она с домашнего или с сотового?

— Я тоже не поняла, но судья же сказала, что это не относится к делу. Так что забудьте.

— А что насчет доступа к кабинету? — догнал их Аспирант. — Адвокат так и не объяснил, для чего это спрашивал.

Остальное Ника не услышала, присяжные вышли из зала. Жаль, нельзя было прикрепить стример к каждому из них.

— Узнала что-то полезное? — поинтересовался папа.

Ника вздохнула. Как же так? Она была уверена, что допрос как минимум заставит присяжных задуматься.

— Кажется, они не очень-то уловили твои намеки.

— А на что вы, собственно, надеялись? — хмыкнула Семашко, собирая со стола документы. — Хотели показать, что звонил кто-то другой? Вообще не факт. Ну закончились у нее деньги на телефоне, вот и позвонила с домашнего. Это одно из объяснений, я таких с десяток за минуту выдам. Не думаю, что присяжных проняло. Но потерпевшую вы точно позлили.

Она указала глазами на Подставкину, беседующую со свекровью у выхода из зала. Подставкина-старшая держала невестку за плечо и что-то назидательно втолковывала. Подставкина-младшая мотала головой, похоже, не соглашалась со свекровью.

Папа развел руками, как бы говоря: «Я сделал все, что мог». Он и в самом деле старался, даже заработал предупреждение. Вот только будет ли от этого толк?

— Я уже надеялся, вы обо мне забыли, ребята, — хмыкнул Сергей, когда конвоиры подошли к окошку в «клетке».

Он привычным жестом высунул наружу запястья, мужчина-конвоир защелкнул на них наручники. После чего Сергея вывели из зала.

— До встречи во втором акте, — бросил он на ходу.

Альбина проводила мужа взглядом.

— Не переживай, здесь нормальные конвойки. — Семашко засунула документы в пакет. — Там даже стол есть, можно пообедать. Ты сама как? Хочешь перекусить?

Альбина опустила маску и втянула воздух, опершись руками о стол. «Господи, — прочитала Ника по ее губам. — Когда это закончится?»

— Чего ты там бормочешь? — переспросила Семашко, вставая.

— Это неправильно, — проговорила Альбина.

Нике снова пришлось читать по губам, а Семашко, похоже, вообще ничего не услышала.

— Аль, я так и не поняла, мы есть идем?

Альбина посмотрела на нее.

— С ним обращаются как с виновным. Как будто все уже решено.

Семашко взяла пакет в одну руку, сумку в другую.

— Ты до сих пор удивляешься? Снова забыла про презумпцию вины? Конечно, все решено. Вы с Сергеем только называетесь подсудимыми. В глазах судьи и прокурора вы виновные, по какой-то причине разгуливающие на свободе. В смысле ты разгуливаешь. К Сергею у них претензий меньше.

Альбина растерянно посмотрела на нее. Очевидно, она ожидала от своего адвоката большего сопереживания.

Папа постарался выправить ситуацию:

— Вот поэтому мы и выбрали суд присяжных. Простые люди смогут решить беспристрастно.

— Ой ли? — хмыкнула Семашко. — Да какая там беспристрастность? Поставьте себя на их место. Что бы вы решили, увидев человека в клетке, которого охраняют молодцы с оружием? Что это преступник, зверь, убийца. Поэтому его и ограждают от общества. Декорации влияют на присяжных похлеще, чем улики и доводы. Так что не питайте иллюзий, они с самого начала предвзяты.

Ника не рассматривала арест Сергея под таким углом, но ведь Семашко права: видишь человека за решеткой, и подсознание вешает ярлык «преступник». О какой беспристрастности может идти речь?

— Не нагнетай. Все плохо, никто с этим не спорит. Аквариумы эти, — папа указал на «клетку», — не регламентированы ни одним законом. Ты подписывала петицию, чтобы их устранили?

— А толку? Все равно не уберут.

— Как знать. Во всем цивилизованном мире подсудимый сидит на скамейке рядом с адвокатом. И в СССР так было! А сейчас понастроили клеток…

— Вот именно. А вы говорите, не нагнетай…

— Говорю! Потому что надо сражаться, а не ворчать почем зря. Лечь и поднять лапки всегда успеем.

До встречи с Семашко Ника была уверена, что папа видит все в черном цвете. Однако на фоне адвоката Альбины он казался неунывающим оптимистом.

— Ладно, поживем — увидим, — махнула рукой Семашко. — Обратите внимание, с нами желает пообщаться госпожа потерпевшая. Может, хочет ответить на вопросы, которые сняла Ханеш?

К их столу и в самом деле направлялась Подставкина-младшая.

— Я не знаю, что ты задумала, — ткнула она пальцем в Нику. — Но не смей вовлекать во все это мою дочь.

— Светлана Александровна, — ровным голосом проговорил папа. — Если вам есть что поведать, я с удовольствием снова вызову вас к свидетельской трибуне. В противном случае попрошу от всяческих высказываний воздержаться.

Подставкина смерила его взглядом и снова глянула на Нику.

— Я тебя предупредила. — После чего развернулась и направилась к выходу.

— Ронюшка, не обращай внимания. Ей нужно было на ком-то отыграться.

Ника задумчиво смотрела Подставкиной вслед.

— Да я и не обращаю. Но ты заметил? Она только что подтвердила, что в тот вечер звонила ее дочь!

Папа помолчал секунду.

— А ведь правда!

Ни разу за время допроса он не упомянул дочку Подставкиных, лишь намекнул, что позвонить мог кто-то другой. Подставкина же подошла к ним с требованием оставить дочь в покое, а это могло означать только одно — Сергей был прав, она и в самом деле сфабриковала алиби.

— Вот только Ханеш ясно дала понять, что альтернативные версии рассматриваться не будут, — заметил папа, убирая в кейс документы. — Так что присяжным мы об этом не расскажем.

— Но они должны знать… — возразила Ника, обращаясь, скорее, к себе самой.

Если не афишировать, что преступление мог совершить кто-то другой, как тогда снять подозрения с Сергея и Альбины? Как заставить следственный комитет продолжить расследование?

— Ронюшка, влиять на присяжных запрещено. Мы вообще не имеем права с ними контактировать. Так что даже не думай.

Ника не ответила. Как можно обещать о чем-то не думать? Особенно когда мысли крутятся вокруг одного: присяжные должны знать все обстоятельства дела.

Папа с сомнением смотрел на нее, но Ника не собиралась нарушать правила. Кажется, она нашла законную лазейку.

Необязательно общаться с человеком, чтобы вложить информацию ему в голову. На этом базируется любая реклама. Она маркетолог, и, похоже, пришло время воспользоваться конкурентным преимуществом. Пришло время прорекламировать присяжным правду.