— Борис, ты даже представить себе не можешь, сколько мусора выгребли из наших подвалов, погреба и сарая… Все старые соленья я тоже выбросила. Теперь я сама буду мариновать огурцы, солить помидоры. Пожалуй, даже засолю капусту в бочке, чтобы прослаивать нашинкованную капусту половинками, ты как? Это очень вкусно. Сергею я поручила купить сразу несколько бочек. Планирую замочить антоновку с солодом, я нашла прекрасный рецепт. И компоты буду делать из вишни, сливы. И варенье наварю из клубники и смородины. Все, хватит с меня разных там расследований. Думаю, что я просто выдохлась. Я же никакой не следователь, ты и сам это прекрасно понимаешь. И те преступления, которыми я увлекалась, мне удавалось разгадать просто случайно… Я устала, знаешь, постоянно кому-то что-то доказывать. Я хочу быть хорошей, хрестоматийной хозяйкой, которая бы содержала в порядке такой большой дом. Понимаю, что мне многому придется учиться, но Галина Петровна мне в этом поможет. И продолжу заниматься зимним садом. Ландшафтом, конечно, мне пока не по зубам, честно признаюсь, этому нужно учиться серьезно. Да и вообще, сад в полном порядке, не стану же я пересаживать деревья или кусты. Словом, у меня накопилось столько дел, что не останется времени ни на какие расследования.
После разговора с мужем, который наверняка был очень удивлен ее звонком, Женя вздохнула с облегчением. Ну вот и все. Теперь она будет мочить антоновку и квасить капусту. Но это осенью… Сейчас же только февраль. Может, стены в спальне перекрасить?
Она позвала садовника Сергея, дала ему поручения и, находясь в сильнейшем волнении, устроилась в своей комнате, в том самом личном пространстве, которое очень ценила и где в свободное время уединялась, чтобы почитать, порисовать, подумать, и с бьющимся сердцем разослала своим друзьям письма и приглашения на ужин.
Она любила эти ужины, когда ее друзья Ребров с Журавлевым, голодные и уставшие, несмотря на дальность расстояния, все же приезжали из Москвы, чтобы хорошенько отдохнуть в доме Бронниковых, а заодно и заночевать.
Конечно, далеко не все дела, которыми они занимались, были Жене интересны. Ее увлекали дела, по большей степени кажущиеся тупиковыми, где все было странным, необъяснимым и требовало какого-то нестандартного подхода. Включалась она в работу и когда ее просто просили помочь, и тогда она чувствовала себя более уверенно.
Зачастую она поступала самостоятельно, ни с кем не согласовывая свои действия, рисковала, не всегда уверенная в том, что человек, к которому она приближалась, чтобы убедиться в своих догадках, не является самым настоящим преступником, убийцей. Вот и на этот раз ей предстояло на свой страх и риск предложить Валере и Павлу свой сценарий развития событий.
Она вошла на кухню, где Галина Петровна как раз доставала из духовки противень с пирожками.
— Галина Петровна, как наши дела? — спросила она, уверенная в том, что ее правильно понимают.
— Слава богу, закусок хватает, все в порядке. Приходили за полотенцами, спрашивали халат и тапочки.
— Как он выглядит?
— Он похож на сумасшедшего. Когда видит меня, то краснеет, страшно волнуется. Мне так и хочется его обнять и сказать, мол, не переживай, все устроится… Хотя разве там может что-то устроиться? Бедный парень, мне кажется, он за сутки похудеет килограммов на десять. Он просто горит. Его сжигает страсть. Ох, вы уж извините, что я так прямолинейно, откровенно. Но вы же сами спросили.
— Кто бы мог подумать…
— А если они сбегут? — смело предположила Галина Петровна.
— Я предупредила охрану.
— Ну тогда ладно.
— Можно я надену твою белую рубашку? Я больше не буду в красном. Я терпеть не могу уже этот красный цвет! Ненавижу! И никому, слышишь, никому не позволю называть себя Ред. Как я благодарна тебе, что ты зовешь меня Светланой. Господи, какое же это счастье быть просто самой собой… Теперь все будет по-другому, ведь так? Я сделаю то, что ты просишь. Я понимаю, что это будет правильно. Только почему мне сейчас так холодно? Хорошо и холодно? Знаешь, мне кажется, что все это сон. Пусть это будет сон… Тогда мне станет не так страшно… Я же теперь не одна, у меня есть ты. Ванечка, обними меня. Крепче. Ты думаешь, я боюсь? Нет, это не так. Это раньше мне было страшно. У меня такое чувство, словно… Постой… Все не так. Это раньше я спала, и все, что совершила, делала словно во сне. И мне казалось, что я все делаю правильно. Я не понимала, я все неправильно чувствовала. И я запуталась. Но теперь, когда я здесь, с тобой, мне все прошлое кажется далеким, словно было не со мной… Я вот сейчас вышла из ванной чистая, и словно не только тело мое, но и я сама очистилась. Вот почему мне хочется надеть твою белую рубашку. А еще, Ванечка, у меня такое странное чувство, будто бы скоро все закончится, что мне снова невероятно повезет. Да-да, я сделаю все так, как мы с тобой решили. Представь себе, что у меня в руках огромные ножницы, которыми я отрезала все прошлое. Смотри, раз (!) и готово! Все, я теперь свободная. Я все им расскажу, все-все… В подробностях. Я признаюсь, все напишу. Я, правда, не совсем понимаю, как эти люди окажутся здесь. Это ты, конечно, их пригласил… Но ты же сделал это все ради меня, чтобы я во всем призналась не в казенных стенах? Нет-нет, ты не думай, я не воспринимаю это как ловушку. Наоборот, это лучшее, что ты мог для меня сделать. Это в первые секунды, когда ты мне все рассказал, я подумала, что ты предал меня и заманил сюда специально для этого… Но это же не так. Ты просто хотел помочь мне все это прекратить. И я благодарна тебе за это. Уже очень скоро все закончится. Все-все. Теперь про Блу… Как я могла так поступить с ней? Я же любила ее, я защищала ее от этого мира, мне хотелось, чтобы она была счастлива, она была для меня словно сестра. Кажется, я убила ее вязальной спицей… Вот только не помню, успела ли я разобраться, где находится эта полая вена… Ваня, не плачь… Ты же мужчина. Ты не должен плакать… Вот ведь как тебе не повезло встретить меня. А мне повезло с тобой, полагаю, это мое самое огромное везение.
А что со мной будет после того, как я им все расскажу и напишу? На меня же сразу наденут наручники, да? Думаю, это будет не очень удобно. Вот интересно, они тяжелые или нет? И холодные… Ты поговори, пожалуйста, с ними, чтобы они надели наручники уже там, куда меня потом увезут.
И еще. Это то, что давно уже мучает меня, а сейчас-то это и вовсе стало реальностью. Ваня, ты мне ответь, я могу попросить тебя хотя бы время от времени присылать мне туда хорошее постельное белье? Теплые вещи? Одеяло? Я расскажу тебе, где у меня все это находится, я попрошу, чтобы тебе позволили взять ключи от моей квартиры.
Конечно, я искала в интернете ответы на свои вопросы. Вот, к примеру, я узнала, что духи в колонии запрещены. Это точно. И очень грустно… Несчастные женщины, для того чтобы хорошо пахнуть, смешивают кондиционер для белья с чем-то там еще, не помню, и делают вот такие тюремные духи.
А чем там кормят? Что такое баланда? Это суп такой? Ваня, мне так страшно… Я там замерзну, я не смогу там есть эту еду… Но меня спасут твои письма.
Ты же будешь писать мне? Будешь? Господи, да что же это было со мной? Как я могла убить Блу? Мою Танечку? Посмотри на мои руки, они трясутся… И в груди тоже так нехорошо, тяжко… Когда уже нас позовут, скоро уже ночь? Ты же будешь там рядом со мной, да? Не бросай меня. Обними крепче. Они же не звери, ты сказал, что все они нормальные люди. И что, они приедут прямо сюда, к тебе домой? Ах да, ты же сказал, что знаешь Реброва… Тебе повезло. Очень повезло, что у тебя было алиби… Значит, и ты тоже везучий, как я.
Выпь — какое странное название деревни. И ты, значит, родом оттуда? Понятно… Ваня, ты чувствуешь, какие холодные у меня руки? Словно я держала в ладонях лед. Знаешь, я так благодарна тебе за то, что ты не задавал мне глупых вопросов, не причинял мне боль и просто дал возможность все рассказать… А отчего вдруг стало так светло? И так хорошо? Еще немного, и я успокоюсь. Вот положу сейчас голову тебе на плечо, прижмусь к тебе, и мне станет легче… Не понимаю, что со мной…
Ребров с Журавлевым приехали затемно. Борис с Женей встречали их на террасе.
В гостиной было тепло, горел яркий свет, был накрыт стол и пахло вкусной едой.
— Женя, так она все-таки убила ее? — Это было первое, что спросил у Жени Ребров, когда они пересеклись по дороге в ванную комнату, где они с Журавлевым собирались вымыть руки. Павел тоже был напряжен, судя по всему, его занимал тоже этот же вопрос. — Борис сказал нам, что ты завязываешь с расследованиями, а сама присылаешь нам предсмертное письмо Блу… Как это понимать?? Значит, еще один труп? Что тебе удалось узнать и где ты нашла это ее предсмертное письмо?
— Сейчас все расскажу…
К ним подошел Борис.
— Судя по вашим напряженным лицам, что-то случилось? — спросил он. — Женя, ты снова что-то задумала?
— Задумала, а теперь не знаю, что со всем этим делать, — призналась Женя, готовая в любую минуту заплакать. — Борис, я волнуюсь, а потому прошу тебя и вас тоже… Я долго ломала голову, как вам все это преподнести, а теперь понимаю, что мое желание вас удивить завело меня саму в тупик. Я не знаю, чем все это может закончиться. Вероятно, я должна была поступить каким-то другим, более простым способом. Но мне так хотелось вам помочь… Борис… У нас есть еще немного времени, поэтому садитесь все за стол, а ты, Борис… Словом, я и тебе сейчас отправлю это письмо, а ты — Петру, тотчас, это важно, он тоже сейчас присоединится к нам, его тоже надо подготовить… Мне надо было это сделать раньше, но я, повторяю, не знала, в какой момент мне надо было тебя, Боря, поставить в известность. Хотела сделать сюрприз, но сейчас понимаю, что так было нельзя… Что сюрпризы не всегда срабатывают. И что жизнь — это не театр, не спектакль. А я, судя по всему, плохой драматург.
— Женя, да что случилось? — Теперь уже заволновался Борис. Он никогда еще не видел Женю в таком состоянии.
— Ваня… Он сейчас с Ред.
Стало так тихо, что Женя слышала лишь дыхание мужчин и тихий, отдаленный плач ребенка со стороны детской — это Петр с няней, вероятно, никак не могли уложить спать маленькую Милу.
— Ред… Здесь? — Ребров ушам не поверил. — С Ваней?
— Женя! — Теперь и Борис не знал, как ему реагировать. — Мне позвонил, конечно, охранник, сказал, что к Ивану приехала девушка. Я даже хотел посоветоваться с тобой, позвать их на ужин вдвоем или нет, поскольку за столом мы зачастую говорим о делах… Вернее, не так. Хотел спросить тебя, в курсе ли ты. Оказывается, это Ред?
— Это я попросила Ивана пригласить сюда Ред. Не так давно я разговаривала с ним, хотела спросить, что его так мучает. Вы же все знаете, что после всего, что с ним произошло, он чувствовал себя в безопасности только здесь, у нас.
— Ну да, у него нервишки шалят… — сказал Борис. — Кажется, ты хотела еще пригласить к нему сюда психолога.
— Да. Но так уж получилось, что в роли психолога выступила я. Совершенно случайно. Просто решила с ним поговорить по душам. И поняла, в чем дело… Ему небезразлична Ред, он сам мне об этом сказал. Вот такие дела. Может, это, конечно, и не любовь в том понимании… Может, это страсть или просто его какое-то глубинное желание еще раз увидеть ее и поговорить, разобраться и в том, что произошло в Чернети, и в своих чувствах. Словом, он попросил меня устроить встречу. И тогда я спросила его, почему бы ему самому не позвонить ей и не пригласить сюда. Он испугался. Сказал, что ему нужно подумать. Он не был готов. Но потом все же решился. Посоветовался со мной, спросил, как ей объяснить, что это за дом, где он находится и что здесь делает. И я, недолго думая, словно шутя, предложила ему вообще утопический план…
— Что это его дом и он приглашает ее на свидание, да? — усмехнулся догадливый Ребров. — Эх, Ваня-Ваня…
— Точно. Но моей целью, как вы понимаете, было другое, более важное: я, когда мне попало в руки предсмертное письмо Блу, предложила ему уговорить Ред сдаться. Не знаю, получилось у него или нет, и что вообще происходит у них там, в спальне… Но судя по тому, что Галина Петровна уже несколько раз приносила им еду по Ваниной просьбе, дополнительные полотенца и женский банный халат (что говорит о том, что Ред принимала душ), они поладили, а это уже хорошо… Надеюсь, что они все же присоединятся к нашему ужину, но как поведет себя эта непредсказуемая девушка, я не знаю. Конечно, я не так себе все это представляла, я имею в виду ужин и задуманный мною спектакль, и уж точно не собиралась вдаваться в объяснения вот таким образом, встретившись с вами возле ванной комнаты, но… Да, не скрою, я хотела вас не просто удивить, а ошеломить, шокировать, потрясти ваше воображение… И у меня бы все получилось, если бы… Понимаешь, Борис, я изначально хотела, чтобы для тебя появление Ред вместе с Ванечкой за столом было сюрпризом, но потом, представив себе все это, испугалась твоей реакции… Вот почему я решила подготовить вас сейчас… И, пожалуйста, Валера, — она обратилась теперь уже к Реброву, — если она все же решится на признание, не надевай на нее наручники во время ужина. Это моя личная просьба. Пусть она откроется нам, все расскажет, покается, а там уже мы все поймем по обстановке, как действовать… Я ее еще не видела, понятное дело. Но могу предположить, что все ее поступки, мотивы и совершенные ею преступления свидетельствуют о проблемах с психикой… Полагаю, она больна. Думаю, вы и сами поймете это и посчитаете необходимым сделать ей психолого-психиатрическую экспертизу.
— Вы что-нибудь поняли? — Борис казался растерянным и расстроенным.
Он выглядел как муж, в любую минуту готовый извиниться за свою жену даже в том случае, если она окажется права.
— Да что же тут непонятного, — устало сощурив глаза, произнес Ребров. — Женя с Иваном заманили сюда Ред, чтобы она дала признательные показания. И теперь Женька волнуется, что все пойдет не по плану.
— Да, конечно, волнуюсь! — Женя с шепота чуть не сорвалась на крик. — Иван согласился на эту аферу исключительно для того, чтобы поставить точку в этом деле, успокоиться, услышав своими ушами признание Каляпиной, вернуться домой и продолжить жить своей жизнью, не вспоминая Чернеть и все, что с ней было связано. Но когда он только согласился со мной (а я-то понимала, что затея рискованная, поскольку мы не знаем, какие чувства испытывает Ред к Ване), мне бы тогда уже надо было насторожиться. Любой другой парень на его месте сразу бы отказался от этой встречи по многим причинам. Тем более что речь шла о настоящей преступнице, убийце! А он сразу согласился, моментально, словно только и ждал отмашки…
— Хочешь сказать, что после всего того, что она сделала ему, подставила, он начал испытывать к ней определенные чувства? — удивился Журавлев.
— Вы все так упорно смотрите на меня, словно я знаю ответ на ваш вопрос относительно Вани, — покачал головой Борис. — Да откуда мне знать про его сердечные дела?
— Теперь понимаете, почему я так волнуюсь?! А что, если она сделает что-то с Ваней? Когда поймет, зачем он ее пригласил?
— Делать нечего, — вздохнул Борис. — Позвони ему и пригласи к столу. Пора уже все заканчивать… Но ты, Женя, точно сумасшедшая. Разве можно вот так жестко манипулировать людьми, играть их чувствами?
На голоса из своего кабинета вышел Петр. Подошел к мужчинам, поздоровался, пожав им руки.
— Я им рассказала… Почти все, — опережая возможные вопросы, быстро сказала Женя.
— Думаю, что теперь у тебя, брат, материала для твоего романа будет больше чем достаточно, — ухмыльнулся Борис. — Что вы там придумали?
Своей фразой он поставил брата в неловкое положение, не мог же Петр предать Женю, свалив всю ответственность за готовящееся действо на нее, тем более что вся эта история с Иваном и Ред — исключительно ее инициатива, ее идея.
— Материал, говоришь? — Петр решил ответить на первый вопрос Бориса. — Я передумал писать криминальный роман. Знаешь, с тех пор как убили ту несчастную девушку Карину в Чернети, я только и думаю что об этой истории. Об этих двух преступницах Блу и Ред. И вместо того чтобы заниматься с дочкой, играть с ней, читать и просто наслаждаться жизнью, я что-то постоянно записываю, придумываю декорации романа, сочиняю диалоги и монологи, то есть мысли этих двух преступниц. Из моих записок сочится кровь и пахнет трупами! И вот в какой-то момент я понял, что не могу больше так жить. Словно я накурился сигарет, и моя голова наполнилась дымом, и мне стало трудно дышать. Да что там — я отравился этой историей! Я сыт ей по горло! Я вообще не понимаю всех этих писателей, которые пишут детективы, где горы трупов, кровь льется рекой… Нет-нет, это не для меня! Хочу жить, как прежде, — тихо и спокойно. А вы, друзья, занимайтесь своей работой. Но если что — я всегда на подхвате и готов помочь. Женя знает…
Ваня слушал Ред, ее сбивчивую речь, где она, захлебываясь своими страхами, готовилась к многолетнему пребыванию в женской колонии, обращаясь к нему с какими-то бытовыми просьбами, и сам не ожидал от себя таких сильных чувств, пробивающих его на слезы.
Да, безусловно, он хотел этой встречи, хотел поговорить с ней и услышать все из первых уст. Но не такой ценой. И если тогда, в Чернети, его влекло к ней как к женщине, и вся обстановка этого странного мрачного дома лишь усиливала его желание, и после всего, что с ним произошло потом, он долго не мог избавиться от своих воспоминаний, то сейчас, когда он понял, что испытывает к ней лишь жалость, он почувствовал себя настоящим подлецом. А ведь она ждала от него любви.
Любовь. Что же это за чувство такое? И как же оно похоже на унизительную для нее жалость.
— Так ты действительно убила Блу?
Он все-таки задал этот вопрос.
— Да, — сказала она с какой-то нехорошей, болезненной, вымученной улыбкой.
— И как же?
— Как? Разве я не говорила? Вязальной спицей…
Что было ему делать? Что сказать?
Ред сидела перед ним одетая в его белую рубашку и свои черные брюки (Ивану же Галина Петровна принесла свитер и джинсы Бориса), была напряжена и даже как-то торжественна.
И когда раздался звонок Жени, Иван вздрогнул так, словно это ему предстояло идти на эшафот.
— Что, пора? — Лицо Ред стало таким же белым, как рубашка. — Я готова.
Они вышли из комнаты, взявшись за руки.
За столом Борис не сводил взгляда с жены. Капусту она будет солить. Яблоки мочить в бочке. И он ведь поверил! Идиот! Она снова что-то придумала, снова собрала всех, чтобы рассказать свою версию случившегося.
А если она ошибается? Если эта безумная девка Ред уже душит Ваню? Или уже зарезала его? Да как Женька вообще могла впустить в дом убийцу? Здесь же дети!!!
Галина Петровна разлила всем куриный суп и ушла. Суп на ужин в этой компании стал уже нормой. Горячая домашняя еда, что могло быть лучше после долгого трудового дня.
Борис только поднес ложку ко рту, как вдруг послышались звуки шагов. Он опустил ложку в тарелку. Никто не мог есть, все ждали Ивана со своей гостьей.
На Иване была одолженная Борисом одежда. Свитер висел на нем мешком, джинсы тоже были великоваты.
Ред. Высокая, худая, бледная, как после тяжелой болезни, она выглядела нелепо в белой мужской рубашке, доходящей ей до бедер.
При виде этой особы Борис почувствовал, как волосы на его голове зашевелились. Если верить Блу, тому, что она написала в своем предсмертном письме, эта девица с легкостью утопила пожилую женщину в горячей ванне, убила молотком ее племянника-наследника… Монстр, дьяволица.
— Присаживайтесь, — не своим голосом предложила Женя, показывая Ване рукой на два пустых стула. Так получалось, что Иван с Ред сидели теперь напротив Реброва и Журавлева, которые тоже не сводили с них глаз. — Мы начали с супа. Но если не хотите, то, пожалуйста, вот салат, маринованные овощи…
— Как у вас здесь уютно и тепло, — сказала, немного придя в себя, Ред и придвинула к себе тарелку. — Куриный? Я люблю куриный суп. Ванечка, а ты чего? Давай, ешь! Господин Ребров, добрый вечер! Знаете, когда Ваня мне сказал, что вы будете здесь, я ушам своим не поверила. Такой получился междусобойчик. Теперь понятно, почему Ваню так быстро отпустили… Да и дело передали именно вам… Так, значит, теперь дела делаются?
— Света… — Иван тронул ее за руку.
— Да все понятно… Просто одно дело — услышать от тебя, что меня ждет на этом ужине и кого я здесь увижу, а другое — увидеть самого инквизитора Реброва.
— И вам, Светлана, добрый вечер, — поздоровался с ней Ребров, явно потеряв всякий аппетит.
И только Петр с Павлом тихо, стараясь не звенеть ложкой, ели суп.
— Приятного аппетита, — с опозданием произнесла Женя. — Вот просто ешьте, и все. Мы все знаем, зачем здесь собрались, но ужин никто не отменял.
— Женя, ты кого-то еще ждешь? — Борис только что заметил еще два пустых стула справа от места, где сидел Ребров.
— Борис, я же говорила тебе, что сегодня у нашего садовника Сергея день рождения. К нему приехала его подруга, они сейчас подойдут…
Все повернули голову к Жене. Недоумение, которое читалось на лицах присутствующих, было неподдельным.
— Ты серьезно? Вот прямо сейчас к нам присоединится наш садовник со своей подругой? Женя! Ты серьезно?
Глаза Жени наполнились слезами. Она не зря сказала еще там, в коридоре, что сюрпризы не всегда срабатывают, что жизнь — это не театр, не спектакль и что она плохой драматург. Вот сейчас точно все пошло не так… И присутствие на ужине садовника с его подружкой — перебор даже для Женьки! Что, что она еще задумала? Дело-то серьезное! Как-никак Ред должна ответить на все вопросы Реброва или же рассказать все сама, признаться. Но вот сейчас, глядя на эту девицу, Борис начал уже сомневаться, что цель будет достигнута. А что, если она сейчас схватит со стола нож и зарежет кого-нибудь?
Бориса от представленного прошиб пот. Может, встать и что-то сказать, сделать? Как-то остановить готовящееся преступление? Почему Ребров с Журавлевым уставились на эту преступницу, словно они в театре, где на сцене разыгрывается идиотская пьеса?
И снова послышались шаги. Ну, конечно, Сергей, садовник, мать его! Прямо самое время праздновать сейчас его день рождения!
Но на самом деле в гостиную вошло не двое, а трое. Сергей, поздоровавшись со всеми кивком головы, помог двум другим гостям занять свои места, а сам ушел.
Борис повернулся к жене. Женя, к его величайшему удивлению, вполне искренне улыбалась, как если бы появление этих гостей было важным пунктом ее дерзкого плана. Гости, а это был мужчина лет сорока и девушка лет двадцати, тихо, по очереди, поздоровались с присутствующими.
— Блу! — крикнула Ред, вскакивая со стула, Иван едва ее удержал. — Блу-у-у-у!!!
Ребров оторопело смотрел на Блу, не веря своим глазам. Журавлев тихо выругался. Петр всплеснул руками, воскликнув: «Браво!»
На Ред вообще было больно смотреть. Она словно увидела призрак. Борис заметил, как она схватилась за голову, тихо замычала…
— Мне плохо, Ваня… Я ничего уже не понимаю…
Иван подхватил Ред на руки и под удивленные взгляды присутствующих вынес из гостиной.
Когда за ними закрылась дверь, Женя поспешила успокоить Реброва:
— Она никуда не денется, охрана предупреждена.
Женя повернулась к Борису:
— Боря, помнишь, ты все расспрашивал меня, почему в тот день, когда мы задержались в квартире, где заточила себя Блу, я приехала так поздно…
Борис почувствовал, как краснеет. Что еще она придумала? Зачем она вспомнила эти его упреки? Они же тогда чуть не поссорились!
— Да, помню, конечно… Но ты была с Валерой, Пашей… Что ты хочешь сказать?
Произнося это, Борис машинально схватил бутылку с виски со стола и плеснул себе в стакан, потом, опомнившись, передал друзьям.
— Я не верила, что тебя убили, — обратилась Женя к Блу. — Я понимала, что ты просто решила оторваться от своей подруги и где-то спрятаться. И понимаю, что тобой руководило… Ты в какой-то момент поняла, что тебе давно уже пора жить своей жизнью… Я долго думала, кто бы мог тебе помочь, кому бы ты могла рассказать все, что с тобой произошло. И я предположила, что это может быть твой отчим, Игорь Дождев.
Таня Муштакова, на этот раз, к удивлению всех присутствующих, тоже во всем белом, а не голубом или синем, сидела, закрыв ладонями лицо, и тихо плакала. И плач ее был похож на тихое завывание.
— Да… — Таня потянулась за салфеткой и промокнула мокрое от слез лицо. Кивнула, готовая продолжить. — Я приехала на работу к Игорю. Подумала, что он мужчина, что это не мама, которая, увидев меня, будет реагировать слишком уж эмоционально… Я просто сказала, что нам надо поговорить. Сказала, что мне надо спрятаться от Ред. И он спрятал. Вот так все и случилось. Я реально боялась, что она может меня убить. Мы с ней запутались. Мы уже не видели выхода… Я-то уж точно… Она боялась меня, а я — ее. Мы не могли уже быть вместе.
Игорь Дождев кивнул, когда Борис предложил и ему виски. Выпил. Он, может, и хотел что-то сказать, но не мог. По сути, они приехали сюда, подумал Борис, чтобы Блу тоже могла во всем признаться. Он хотел спросить, откуда взялось письмо, но Женя опередила его вопрос.
— Когда я приехала к вам домой, я очень боялась, что ошиблась, — сказала она, обращаясь к Дождеву. — Приехала ночью, вызвала на лестницу, чтобы поговорить о вашей падчерице. Я так рада, что вы меня выслушали, поверили мне и приняли правильное решение… Понимаю, насколько трудно вам было уговорить Таню прийти в полицию и сдаться. Но ведь ты, Таня, никого не убивала… Ты просто попала под влияние…
Женя повернулась к Борису:
— Борис, я пообещала Игорю и Тане, что ты поможешь им, что возьмешься за это дело и сделаешь все возможное, чтобы Тане дали минимальный срок. Что в суде учтут ее признание, которое, по сути, было ее предсмертным письмом. Думаю, что суд учтет ее состояние, ее страх перед подругой, у которой поехала крыша и которая реально могла ее убить…
Борис с трудом скрывал свою злость. Мало того что она привела в дом обеих преступниц, поставила в дурацкое положение двух следователей и его самого. Он не мог не заметить, что Ребров постоянно смотрит на дверь, за которой скрылись Иван с Ред. А Журавлев просто пьет, не зная, как ему отреагировать на происходящее.
— Вы же поможете? — спросила сквозь слезы Таня у Бориса.
Ему не оставалось ничего другого, как кивнуть.
— А я рассказывал вам ту, похожую историю, помните? — подал голос Петр. — Помните? И я верю, что эта Ред на самом деле могла убить тебя, дорогуша. Чем вы вообще думали? Ладно эта ненормальная Ред, которая не смогла простить бросившую ее мать, но у тебя-то, Танечка, нормальная семья. Мама, которая любит тебя, отчим вон какой порядочный. Младшая сестра. Разве ты никогда не задумывалась о том, что вас ждет в будущем? Вам уже по двадцать лет, а вы нигде не учились и, похоже, не собирались обзаводиться детьми. Что с вами не так? Почему ты раньше не пришла в полицию и не сдалась?
Таня разрыдалась. Борис понял — она не знала ответы на эти вопросы. Теперь самыми важными в ее жизни стали мать с отчимом, которых она под влиянием Ред считала предателями, и адвокат. Но защищать ее будет ох как сложно!
— Я продам свою квартиру, которую мы сейчас сдаем, — сказал Дождев дрогнувшим голосом, — и заплатим вам, Борис Михайлович.
— Об этом потом поговорим, — сказал Борис. — Валера, идите с Пашей к Ивану, посмотрите, что там… Эта бестия могла окрутить его вокруг пальца и сбежать. Хоть бы не прирезала!
Он не мог признаться, что эта история еще немного, и разрушит его брак. Пожалел, что взялся защищать Ивана и позволил ему жить здесь даже после того, как с него сняли все подозрения. Пожалел о том, что снова позволил жене заниматься подобными делами. О многом пожалел. Пожалел, что не смог стать для жены близким человеком, которому она сама могла бы довериться и рассказать о своем плане. А потому все вышло коряво, некрасиво, что в доме теперь много чужих людей, среди которых — настоящие преступницы… Впредь этого он не допустит.
Но, с другой стороны, если эти подруги дадут признательные показания, то дело будет передано в суд, и Ребров вздохнет с облегчением — еще одно раскрытие ему в копилку. Но если бы Женя не подключила к этому Ивана, а тот не позвонил бы Ред и не пригласил бы сюда, не убедил бы ее сдаться, то она могла бы пуститься в бега… А если бы Женя не вычислила, кто прячет Блу, не поговорила бы так, как это умеет делать только она, с Дождевым и не убедила бы его в том, что для Блу самым благоприятным в ее ситуации будет сдаться и нанять адвоката, то кто знает, сколько бы времени Реброву понадобилось бы для того, чтобы найти ее. А жизнь семьи Дождевых превратилась бы в настоящий ад. Рано или поздно, но и ее мать узнала бы правду…
Вот и получалось, что Женька сделала все, чтобы собрать их всех здесь и подвести к этому самому признанию.
Да, она не до конца все продумала, можно было бы сделать все это как-то иначе, изящнее, а в результате все получилось грубо и некрасиво. Придумала зачем-то день рождения садовника… Хотя она сделала это, вероятно, для того, чтобы охрана впустила Блу с Дождевым… Но их и так бы впустили по ее просьбе. Другое дело, доложили бы Борису и Петру, это непременно. И тогда не получилось бы «сюрприза».
Но самое чудовищное, конечно, получилось с Ваней. Находящаяся на грани нервного срыва, Ред, как оказалось, влюбилась в него. Поэтому восприняла его звонок и приглашение как свидание.
Она, лишенная родительской любви, с замороженным сердцем, увидела в нем своего спасителя, человека, ближе которого у нее и нет! Блу — совсем другое дело. Да, они были близкими подругами, но Иван — мужчина, который по воле случая прочно вошел в ее, созревшее к любви, сердце…
А он-то что? Борис не верил в чувства Ивана к Ред. Там не любовь. Там на самом деле желание встретиться с той, по вине которой он чуть не угодил в тюрьму.
Нет-нет, Борис не верил в другое, более теплое чувство… Ну не может мужчина после одной, проведенной с женщиной ночи гореть от страсти… Быть может, когда-нибудь Ваня и расскажет ему о том, что с ним произошло… Вернее, что произошло между ними здесь, в этом доме, где они провели несколько часов в одной комнате, наверняка в одной постели… Если только не учесть какое-то колдовское чувство Ред подчинять себе людей… Попала же под ее влияние Блу. Несколько лет была ее карманной подругой. Да она изуродовала психику девчонки!
Вот об этом думал Борис после того, как в его дом поздно ночью приехала полиция, на Блу надели наручники и увезли, а за Ред приехала «Скорая помощь» — Иван сказал, что с ней случился обморок, когда она увидела Блу (которую она, вероятно, в своих фантазиях убила вязальной спицей). Ред сопровождал сотрудник полиции.
Дождев, добившись от Бориса согласия стать адвокатом Тани, вызвал такси и тоже уехал. За столом остались Ребров, выпивший слишком много для того, чтобы поехать в отдел, Журавлев, все еще находящийся в отпуске, Петр и Ваня.
Женя, не в силах справиться с охватившим ее разочарованием от собственного поступка и не зная, куда спрятать глаза, забилась в своей комнате, куда Борис отнес ей бутылку вина.
— Она просто хотела вам помочь, — говорил Борис, обнимая за столом пьяного Реброва и в душе испытывая растущую гордость за свою жену. — Вы поймите, она же не юрист, она простая женщина, и вы простите ее за то, что она таким вот изуверским образом заставила этих девчонок признаться в своих преступлениях.
— А я подлец, — в который уже раз повторял Иван. Он тоже набрался и, подсев к Борису, изливал ему свою душу. — Я хотел, чтобы она очистилась, понимаете? Чтобы раскаялась. Ведь то, что она совершила, — это просто чудовищно! И я, представляете, я, обнимая ее там, в Чернети, разве мог предположить, что она, расставшись со мной, через какое-то время задушит подушкой свою одноклассницу… Она была такой нежной, плакала по своей пропавшей подруге… У меня создалось такое впечатление, будто бы их две, одна — Светлана, другая — Ред… Вот такие дела… А я все-таки подлец… Она просила меня привезти ей в тюрьму постельное белье, мыло, что-то там еще… Она — несчастный человек. А я плакал… Я подлец. Знаете, что она сказала, перед тем как потерять сознание? Что она давно не видела маму… Вот так.
Никто не заметил, как пропал Павел.
— Женя, Жень… Открой, — звал он ее под дверью комнаты, где она заперлась. — Ты все не так поняла. Вернее, это твой муж ничего не понял. Вот увидишь, Ребров тебе еще спасибо скажет, поняла? Нет, конечно, он провел большую работу, мы искали Блу… Боялись, что будет еще один труп… Но видишь? Она оказалась жива. Но как ты догадалась, что она обратилась к Дождеву? Как додумалась? Ты бы видела лицо Валерки, когда он прочитал письмо этой Муштаковой… Ладно, я пойду… До завтра. Я по тебе скучаю, поняла?
Комната была хорошо протоплена, но Тамара мерзла. Сидела на кровати во фланелевом халате, теплых пижамных штанах, на тонкие носки надела еще и толстые шерстяные. И все равно было холодно. Словно холод шел откуда-то изнутри.
Была ночь, минус двадцать, за окном свирепствовал февральский ветер, смешанный со снегом, и Тамаре казалось, что еще немного, и окно распахнется, впустит непогоду, что снег вихрем ворвется в комнату и закружит ее, покроет инеем или коркой льда…
Сергей ушел от нее два дня назад. Собрал вещи и ушел. Ушел, когда ее не было дома, чтобы не смотреть ей в глаза. Да все уже знали, что он женится на Галке Уткиной, молодой девчонке, кассирше. Женится. А Тамара-то мечтала, что когда-нибудь он женится на ней.
Теперь ее здесь, в Сургуте, ничего не держало. Вот теперь она может спокойно вернуться домой, в Москву, к Светлане.
Как-то так случилось, что они с дочерью давно не перезванивались. Как она там? Хоть бы тоже нашла себе хорошего парня. Но у нее, похоже, все хорошо, раз она сказала, что денег ей больше не надо присылать. Может, работу нашла или живет с мужчиной, который ее обеспечивает.
Сколько раз она хотела позвонить сестре, спросить, как у нее дела. Надо бы уже с ней помириться. Все-таки она долгое время присматривала за Светланой. Если разобраться, то что такого особенного произошло-то? Правильно, что свою квартиру сдавала. Зачем терять деньги, когда можно было сразу переехать к Свете. Ну тратила немного из присланных Тамарой денег на себя, тоже имела право. А то, что мужика привела… Как будто бы преступление какое совершила. Светка напрасно устроила этот скандал, а она, Тамара, и повелась, на эмоциях разругалась с сестрой. Раньше они с Ольгой могли часами разговаривать по телефону, делиться, просить совета. А что теперь? Вот как она живет? Может, нуждается? Да и Светка, получается, там совсем одна. Даже поговорить не с кем. Разве что с Танюхой. Как ни позвонишь ей, ни спросишь, как дела, всегда такая довольная, счастливая, говорит, что все в полном порядке. Но о личной жизни молчок. Может, не доверяет, а может, просто не считает нужным делиться с матерью.
Тамара много раз представляла себе, как возвращается домой. Звонит в дверь, типа сюрприз (!), а ей никто не открывает. Даже сны видела, как она поднимается в квартиру, звонит, стучит, а потом оказывается, что дверь открыта, а в квартире никого…
А один раз и вовсе кошмар приснился. Как будто бы ей открывает не Светлана, а соседка Вера Семеновна. Тамара спрашивает ее, где дочь, а соседка говорит, что нет ее, что теперь в ее квартире живет она, что она соединила две квартиры, свою и Томкину. Зачем ей пустовать? А теперь, говорит, простор! На велосипеде можно кататься. И выезжает прямо ей под ноги на маленьком трехколесном велосипеде…
Этот мучительный кошмар не давал ей покоя долгое время, и вот только сейчас, когда она, забившись под два одеяла, вспоминала каждую деталь этого сна, ей пришла в голову совершенно дикая, ошеломительная и вполне себе логичная мысль, которая просто добивала своей вероятностью: а что, если моя Светка влипла в какую-то нехорошую историю, как и Карина, которую убили, и, чтобы выкрутиться и спасти свою жизнь, продала квартиру? А что, если и Блу тоже убили? Куда же они влипли, девки-то?! Видеосвязь показывала ей дочь просто сидящей за столом. Ни одного предмета мебели или знакомых занавесок, которые показали бы хотя бы часть квартиры — с таким же успехом она могла находиться где угодно, даже в офисе или у кого-то дома. Так вот откуда у нее деньги!!! Часть она отдала за долги (надо бы узнать, что они там натворили!), а на другую часть просто живет в свое удовольствие.
Мысль, что у них с дочерью теперь нет своего жилья, заставила Тамару выползти из-под одеяла и схватиться за телефон. От волнения она вспотела. Взяла полотенце и промокнула им лицо, вытерла испарину с шеи и груди. Сердце колотилось.
Светке она звонить не будет, та ничего не скажет. А вот Ольга наверняка знает все. Знает и не звонит, не говорит, что дело швах, что квартиру продали, а Светка вообще непонятно как и с кем живет…
А что, если никому она и не была должна, а это какой-нибудь мужик, альфонс, обманул ее, заставил понабрать кредитов… Или просто уговорил ее продать квартиру, чтобы начать бизнес, а сам исчез с денежками… Но в эту схему не вписывалось исчезновение Блу и уж, конечно, убийство Карины… Хотя а почему они, собственно, должны быть как-то связаны?
Тамара согрела чайник, налила себе кофе. Сна все равно не было. Но сладкий обжигающий напиток должен был привести ее в чувства.
С тяжелым сердцем, готовая вот-вот разрыдаться, Тамара собралась уже набрать номер Ольги, на языке уже вертелись теплые слова извинения и просьба помириться, как оглушительно, взорвав тишину комнаты, зазвонил телефон, и на дисплее высветилось «Сестра».
Мы же сестры! Мы родные! Она почувствовала, что я думаю о ней… По щекам Тамары потекли слезы.
— Олечка, дорогая… Господи, как же я рада твоему звонку!!! Давай уже помирим…
— Света умерла, — услышала она уже успевший измениться, с траурной хрипотцой голос сестры.
— Чего? Что ты такое говоришь?
Новость ударила Тамару наотмашь, она покачнулась, словно получила реальный удар в висок.
— Как это? Что случилось?
— Говорят, была где-то в Подольске у кого-то в гостях, там ей стало плохо, вызвали «Скорую», но до больницы не довезли. Инсульт.
Тамара услышала приглушенные рыдания, тяжелые всхлипы сестры. Сама же она словно не созрела для слез, но чувствовала, что они где-то копились-копились, причиняя боль в горле. Слова посыпались из гортани, как острые камни:
— Да как же это? Она же такая молодая… У кого она была в Подольске? Что ты знаешь еще? Оля, ты прости меня… Прости… Но расскажи, что случилось! Прошу тебя! Она что, квартиру продала? И мне ничего не сказала! А я как раз собиралась вернуться к ней. В Москву. И как же я теперь? Где буду жить? Как это произошло?
Но телефон уже отключили. Короткие гудки иглами стреляли в ухо.