…Усталый, я заснул. Были сумрачны и серы сны, как сам серый петербургский день, мокро и подслеповато глядевший в окно. Привычно, не беспокоя слуха, грохотала улица мокрыми экипажами, и приятным казалось тепло постели; и вот — сквозь дрему и сны коснулся слуха высокий звук многоголосой песни. Я приподнялся: светло и серо, грохочет улица — и песни не слыхать, — приснилось, вероятно. Но нет: вот снова человеческие голоса, много голосов; такие особенные среди механического стука колес о камень, они поднимаются высоко, что-то зовут, поднимают, как будто бы кричат: ур-р-ааа! Нет, это песня… идут солдаты.

Я распахнул окно. Солдаты. Пересекая площадь, в сизом тумане, словно я смотрел с высокой горы в долину, по мокрой и липко-грязной мостовой широ-ким строем ритмично шагали солдаты и пели. Их было много, полк или два, я не знаю, — они шли долго, желтовато-серые, с красными пятнышками погонов, с белыми походными мешками за спиной; и так весело, так легко и стройно они шагали, что с моей горы это казалось каким-то танцем. Не было слышно ни запевалы, ни слов, но через определенные промежутки высокая и ровная волна свежих и сильных голосов заливала грохот экипажей, лязг какого-то железа. И вот эти свежие голоса поразили и очаровали меня: день был такой серый и печальный, октябрьский дождливый день, а в них звучало солнце, простор полей, зеленая глушь лесов.

Ясные и молодые, они поражали не только слух, но и зрение: они виделись румяными, среди вечных сумерек города, они цветисто выделялись, как лоскут кумача в тумане. Но было в них и еще одно: вдруг все певшие, сколько их ни было, стали моими родными братьями, вошли в самое сердце неразрывной любовью и такой глубокой нежностью. Вот они прошли. Вот в хвосте проползли четыре телеги, нагруженных горочкой мешков и котомок — это их имущество, маленький и скромный багаж, над каждым местом которого трудились, собирая, и плакали женщины. И вот уже никакого следа: мелко зарябила улица и сравняла волны от большого корабля, пошедшего далеко. Ждал, не услышу ли песню еще, хоть эхо, хоть краем уха, — нет.

Тогда я закрыл окно и, нечего таиться, — заплакал. Плакал о том, что они так молоды и сильны, о том, что не жалуются они, а радостно идут на смерть, что у них такие красивые, такие славные и правдивые голоса. И о том, что они родные братья, дети родной и любимой матери — России.

Любите солдата, граждане!

Любите и жалейте солдата, не забывайте о солдате, граждане, живые в мире его защитой. Каждую ночь, ложась в теплую постель, вспоминайте о нем, бодрствующем в мокрых и холодных окопах или там же засыпающем последним сном, — пусть это будет вашей молитвой. И о нем же думайте, просыпаясь, пусть с любовной мысли о солдате начинается ваш день. Любовь превозмогает все. Тысячами незримых путей, могучими токами сердечного напряжения дойдет ваша любовь до солдата и теплом напоит его душу, сопряженную смерти, его измученное тело, оторванное от родных корней. Не заботьтесь о почте и адресе: сам ангел любви будет вашим посланцем и бережно донесет до далекого каждый ваш вздох и слезу. Верьте, верьте в силу любви!

И берегитесь сомнений, гоните страх и робкие двуличные мысли. Он узнает и это, — все дойдет до него теми же незримыми и воздушными путями. Не смущайте солдата.

Его мышцы и дух сильны вашей волей к победе, вся армия наша только образ воли народной, ее закаленное острие. Напрягайте, напрягайте волю к победе! Не из стали делается оружие — из воли к победе, из твердости духа народного куются самые острые мечи. Думайте о солдате!