Все то время, что я служил безупречно, пропало даром. И ради чего я навлек на себя наказание? Ради какой-то мошенницы, которая насмеялась надо мной и сейчас ворует где-нибудь в городе.

Согласно плану Робертины, мы встретились около полудня на Арбате в погожий ноябрьский день. В самом деле — это была счастливейшая пора нашей любви, это была идиллия праздности. Я не работал — Марина предоставляла возможность закончить диссертацию без помех. Робертина была на больничном (затяжной бронхит — поясняла она). Мы принадлежали друг другу и проводили дни за распитием не самых дешевых алкогольных напитков, раскуривании ароматных табаков, разговорах и половой близости. В этот раз Робертина серьезно попросила меня надеть костюм и галстук — мы выезжали в свет.

Свет располагался на Петровском бульваре в полуподвальном помещении с вывеской то ли «Промнефтьгазопровод», то ли «Промнефть», не то «Нефтепромгаз». Хозяйством «Промгаза» ведал Анатолий Иванович Кабаков — плотный цветущий мужчина лет пятидесяти, алкоголик. У г-на Кабакова был прямой, честный взгляд (глаза голубые, светлые), круглая голова с коротко стрижеными волосами — седыми, но не редкими, он был ширококостен, румян. Робертина сказала, что раньше он работал в Кремле шофером, потом в прокуратуре не помню кем — судя по вытаращенным глазам возлюбленной — начальником. Потом стало известно, что Кабаков исповедует религию Бахуса, и ему пришлось оставить занимаемую должность, воспоминания о которой еще до сих пор читались в его горделивой осанке и поступи. Анатолий Иванович с достоинством протянул мне руку и сходу попросил называть его просто «Толик»:

— Потому что, вообще-то, я рас…издяй — пояснил он.

В сопровождении Робертины и Толика, которые обменялись, как масоны, двусмысленными приветствиями, я прошествовал казематным коридором в конуру завхоза — все-то у Анатолия Ивановича лежало, висело, свисало, топырилось, мешалось под ногами, цепляло за одежду. Кроме того, каптерка была оклеена японками в бикини, что меня всегда раздражало. У людей определенной социальной группы такие, как правило, висят в туалете. В комнате в ту пору уже присутствовал гость, который поздоровался со мной, не глядя в глаза. Это был Игорь Арканов, сосед Робертины, «ссаная педовка» по определению. Я во все глаза, разиня рот, разумеется, на него вытаращился, потому что посмотреть на ручного голубого с расстояния вытянутой руки всегда казалось мне заманчивым. Примечательного во внешности голубого Игоря было разве что то, что он был довольно хорош собой, как показалось мне вначале. Впрочем, я и потом не переменил своей точки зрения. Пожалуй, единственным недостатком его внешности было отсутствие благородства, я имею в виду, в чертах, а не в манерах. Это была плебейская — не патрицианская — плебейская красота, но, однако же, красота. Ему было лет двадцать.

— Двадцать один, — корректировала меня Робертина.

Кроме впечатлений чисто внешних, я не составил об Игоре никакого мнения — это было и невозможно, он все время молчал.

Толик достал дешевую водку и разнокалиберные, но чистые, стаканы. Мы начали пить и закусывать. Стали стрелять петарды моей оригинальности. Сам понимаешь, я не мог закусывать колбасой. Если уж мое вегетарианство удивляет людей просвещенных, то можешь представить степень ошеломления простодушного Кабакова. Игорь не обратил внимания, погруженный в свои, по всей видимости, безрадостные мысли.

Кабаков поднял рюмку.

— Арсений, — начал он, и тут же повернулся к Робертине, — я не могу его так называть. Послушай, — вновь он посмотрел мне в глаза своим прямым, честным взглядом, — как тебя мама в детстве называла?

— Да, — сказала Робертина, — как тебя мама называла?

Мне стало смешно. В детстве родители меня называли «Арсик», о чем я сохранил самые мерзостные воспоминания. «Арсик-барсик,» — рифмовали дворовые друзья эту позорную кликуху. На исходе детства я, привыкший выступать как комический персонаж в наших играх, предложил называть себя «Арсюк-поросюк», к радости масс. Уже позднее, в спецшколе, появилось сокращение «Сеня», наиболее очевидное, но мне непривычное и, хотя многие пытались меня так называть, к «Сене» я так и не привык до двадцати восьми лет.

— Меня называли «Арсик», только это мне не нравилось. Глупо звучит — «Арсик-барсик», — сказал я Кабакову. Тот возмутился.

— Ничего не глупо. Очень даже нежно. Арсик, — расплылся Толик в улыбке, — давай выпьем за гордых и непокорных.

— Допился, — констатировал Игорь. Видимо, это был традиционный тост.

Опрокинули. Бутылка подходила к концу.

— Арсик, — продолжал завхоз сентиментально, — посмотри на них, — он указал на мрачного Игоря и хмельную Робертину. — Это мои детушки. Вы все — мои детушки, — сказал он им, безучастным, — Арсик, ты классный парень. Ты очень классный парень!

Он смотрел на меня добрыми пьяными глазами.

Я устал улыбаться. У меня болело лицо. Я развернулся и стал шарить в сумке в поисках сигарет.

— Смотри, смотри, — толкнула Робертина Игоря в мою сторону, — какие у него плечи широкие…

Не знаю реакцию Игоря. Думаю, она была никакова.

— Ну что, Игорек, — сказал Толик, — сгонял бы ты за водовкой.

Тот встал.

— Деньги давайте, — сказал он.

— Ну что, — обратился Толик к Робертине, — деньги давай. Небось напутанила.

— Котярушка, — переадресовалась ко мне Робертина, — дай ты им денег, — взгляд у нее был понимающий, усталый, родственный, как у цыганки.

Я достал десятку.

Степа Николаев сказал, что Ты в запое. Рубашку ему облевал, потому Степа сегодня был в училище в Твоей — сине-полосатой из секонд-хенда. Я тоже подумал, что это я сухой сижу, когда Ты пьешь. Вот — жру в одну харю. 22 мая 1997.

Едва за Игорем закрылась дверь, Робертина спросила Толика:

— Чего это Арканов такой гнилой? Опять, что ль, с этим…

— А то нет?! — Вскипел Кабаков пьяным гневом. — Приходил тут ко мне со своим ох…ярком…

«Ох…ярок» — это у них слово такое было, они его часто употребляли — видимо, с легкого языка завхоза, носителя метких российских словес с орловским? — ыканьем.

— …так этот ж…пу положил и сидит как барин, — Кабаков изобразил позу Игорева ох…ярка — по всей видимости, это был отвратительный тип, — Арканов его и так, и эдак, уж и обнимет, уж голову ему на колени положит, а тот возьми да и вылей ему водку на голову. А у того прическа… Арсик, — обратился Кабаков ко мне, — у него прическа дорогая, а тот ему водку на голову? А?

Я сокрушенно покачал головой — видимо, этого от меня требовали обстоятельства.

— Ну, — продолжал Кабаков свой рассказ, — тот, конечно, расплакался, а этот хорек ему говорит: «Что, думаешь, я люблю тебя? Да я с тобой просто так побаловался. Попробовать хотел, как оно у вас, голубых. Я себе бабу искать буду». Представляешь, Арсик, ему такое сказать!

По тому, с какой эмфазой Кабаков произнес «ему», я понял, что у Игоря ранимая психика.

— Арсик, — сказала Робертина, — ты бы видел его любовника, ты бы посмотрел на него — ни кожи, ни рожи, ни ж…пы.

— Бабу он будет искать! Я ему тогда не выдержал и говорю, где ты свою бабу искать будешь, на плешке своей, что ли?

— На плешке? — переспросил я и по тому, с каким недоумением посмотрели на меня собеседники, понял, что в свои годы должен бы уже знать, что такое плешка. От шока de profundis[10] памяти всплыло — место встречи голубых, что-то вроде клуба.

— А он что, всё на плешку ходит? — спросила Робертина.

— Да каждый день. Арканов его там отслеживает. Я ему говорю: «На х…я ты с ним возишься, ты что, мальчика себе найти не можешь? Он же в тебя впился, как клещ, бабки из тебя сосет, а сам от тебя бегает…» А Арканов мне: «Я его люблю».

Тут Толик внезапно изменился в лице и произнес:

— Ну, так я ему сказал: коли любишь, так терпи.

Я с жадностью слушал эту нехитрую повесть о трагедии гомосексуала. До сей поры я был знаком маргинальными нравами преимущественно по книгам о великих художниках, досадно несловоохотливым, учебнику криминалистики, и фильмам Райнера Вернера Фассбиндера. Нынешняя история ничего не прибавляла к моим знаниям — я уже давно понял, что жизнь голубых ужасна, но увлекательно было смотреть на трагический персонаж из первого ряда.

Игорь вернулся, принеся бутылку и копченую скумбрию. Я взялся разделывать рыбу, перемазался в кишках, облепился газетой, долго отмывался в клозете. Компания говорила о своем: Робертина клянчила еженедельник, Кабаков назидал Арканова — тот огрызался. Мы выпили еще, и Робертина попросила меня выйти.

— Знаешь, — зашептала она, — Толик, когда выпьет, сразу пи…дить начинает, понял? Ну, х…йню всякую говорить там, про меня, про Игоря — ты его не слушай. Он все пи…дит, понял?

— Понял, — кивнул я.

— Котярушка, — вдруг начала Робертина с ноюще-сюсюкающей интонацией, — ты на меня ни за что не обижаешься?

— Да нет, — пожал я плечами, — мне пока на тебя не за что обижаться.

— Вот и хорошо, — обрадовалась Робертина, осчастливленная, — ну-ка, мяукни.

— Отстань, — попросил я ее ласково.

— Котяра, мяукни.

Я вяло и невыразительно мяукнул.

— Ну нет, это ты плохо мяукнул, — расстроилась она.

— Мяу! — сказал я.

— Нет, это не по-настоящему. Ты мне мяукни нежно, как ты умеешь, на ухо, ну-ка…

Я мяукнул нежно, но лицемерно. Игра в «котяру» и «волчару» была мне немного утомительна.

— Ух ты мой сладкий, — обняла меня Робертина, — дай я тебя поцелую. Она прижалась ко мне влажными губами. От нее пахло копченой скумбрией.

Мы вернулись к столу, за которым звучали ожесточенные матюги. При виде нас мужчины поменяли тему, и мы вновь наполнили рюмки.

— Арсик, — сказал Кабаков, — мы сейчас с Игорем говорили, какой ты хороший парень. Ведь умный, — Толик поднял вверх толстый палец, — а простой. — Он улыбнулся, — Ты на этих мудаков не смотри, — он махнул рукой на Игоря и Робертину, — Арсик, дай я перед тобой на колени встану.

— Ну, Кабаков, ну, ты что?! — Застонала Робертина, — пьяный, что ли, совсем, Толь, а?

В дверь просунулась наглая щетинистая харя кого-то из Толиковых коллег. Поведя очами, обладатель хари спросил коленопреклоненного завхоза:

— Ну что, Иваныч, кто слаще-то, девочки или мальчики? — и с громовым хохотом скрылся.

— Арсик, — продолжил Кабаков, не обращая внимания, — давай выпьем за гордых и непокорных…

— Кабаков, — завизжала Робертина, — встань немедленно…

— Заткнись, мудачка, — ответил Толик величественно, вставая с полу, — Арсик, она ж мудачка.

— Кабаков, — вне себя зашлась Робертина, — я же тебе говорила, чтоб при Арсике матом не пи…дился!..

— Извини, — сказал мне Кабаков, прижав руку к груди, — извини меня, Арсик…

После этого пошли уж совсем пьяные базары на четверть часа, в которых завхоз Толик самоуничижался, возвеличивая меня. Мне это было, конечно, лестно, но чувствовал я себя скованно. После самобичевания Толик разразился диатрибой в сторону Игоря и Робертины, которые, как выяснилось, вовсе не любили его, а просто приходили к нему пить, потому что, кроме добросердечного Толика, с ними бы никто за один стол не сел.

— Да как тебя любить, — вскипела Робертина, — ты же старый и жирный, как свинья. Знаешь, у нас с кем любовь? С Арсиком!

— О господи, — сказал Игорь страдальчески, — как же ты глупа!

Кабаков швырнул рюмку об пол и занялся орать на Робертину. Та слушала, привычная, видимо, к подобным сценам, спокойная и сладострастная. Всем своим видом она искушала незадачливого завхоза, который, исчерпав последние запасы красноречия, сел, уронил руки и сказал:

— Арсик, посмотри на эту девочку. Я хочу ее е…ать. Посмотри на ее рот. Он создан, чтобы сосать х…й. Рассказать тебе, как мы познакомились?

— Не надо, — крикнула Робертина и, развернувшись ко мне, раз пять подмигнула правым глазом — дескать, помни, Арсик, пьяный Кабаков — очень ненадежный источник.

Года четыре назад завхоз Толик отправился на пресловутую «стометровку»[11] в поисках женщины. Женщин было немало — день был, скажем так, базарный. Яркие, развратные, как орхидеи, они распределились вдоль проспекта Маркса — в коротких юбках, в колготках без морщинок, на каблуках. Но ни одна не задевала тонких структур Толиковой души. Негаданно к нему подошел мальчик и предложил свои услуги. Толик вежливо ответил, что мальчиками он, как раз, не интересуется. Мальчик улыбнулся и сказал, что предлагает свои услуги не как товар, а как посредник. Толик заинтересовался. Получить товар из-под полы всегда заманчивей, чем взять с прилавка. Девочка была чудо как хороша и стоила дорого. Посреднические услуги тоже были платными. Девочка назвалась Марианной, а мальчик Вадимом. На самом деле это были Робертина и Игорь.

— Это правда? — спросил я у Робертины. Та роняла горючие слезы.

— Нет, — пролепетала она, — он все врет. Мы просто играли.

— Да ладно тебе, Толик, — сказал Игорь, — это уж все травой поросло.

— Нет, не ладно! — Не унимался завхоз, — Арсик, ты такой хороший парень, добрый, умный. Ты с ней зачем связался? Ты посмотри на нее, это ж блядь.

Я сидел побелелый, трезвый и, право, не разумел что сказать.

— Арсик, — хныкала Робертина, — это неправда…

— А потом, когда она у меня жила, — продолжал Толик, — я же с нее пылинки сдувал. А она что ни вечер на работе задерживалась…

— Арсик, — стонала Робертина, — я работала администратором в театре…

— Не пи…ди! — Отрезал Кабаков. — Ни в каком театре ты не работала. Ты к своему х…ю на Тимирязевскую ездила, красиво время проводила.

Робертина пала на колени и подняла пьяное, зареванное лицо:

— Котярушка, ты меня не бросишь? Он правду говорит, я нигде не работаю.

— Подожди, а «скорая помощь»?..

— Да что «скорая помощь», кто меня туда возьмет-то, дуру…

— И давно ты без работы?

— Уже три месяца…

— Какие «три месяца»? — Гласом велием возопи Кабаков. — Ты ничем, кроме манды, и не зарабатывала никогда!

— Неправда! — Робертина порывисто вскочила. — Я в Иркутске шубами торговала…

— Во что мы все, конечно, верим, — вставил Игорь.

— Шубами? — возмутился Кабаков, — да ты за этим мудозвоном поехала, манду свою сладкую повезла.

— Арсик, — вновь зарыдала возлюбленная, — это все неправда, он был педовка, импотент…

— А что же ты поехала? — вопрошал обличающий Кабаков.

— Мне деньги нужны были, я шубами торговала…

— Да ты считать не умеешь, как ты торговала? Арсик, — обернулся ко мне Кабаков, — ты ей веришь?

— Верю, — ответил я.

— Да что ты ей веришь, ты в глаза ее лживые погляди, ведь видно, что пи…дит.

Робертина покорно повернула лицо ко мне и постаралась придать взгляду честное выражение. Это ей удалось посредственно.

— Котярушка, ты мне веришь?

— То, что он говорит, правда?

— Да он пи…дит, пи…дит, — заголосила Робертина.

— Я тебе не верю.

Робертина осеклась и изумленно взглянула на меня.

— Котяра, ты что, мне не веришь?

— Нет.

— Мне?

— Не верю.

— Котяра…

Робертина замолчала. Сквозь опилки ее сознания с трудом продиралась какая-то маленькая лживая мысль.

— Котяра, — сказала она, додумав до конца, — но ведь мне нельзя работать. У меня порок сердца.

Игорь засмеялся впервые за вечер. Засмеялся беззлобно и беззаботно.

— Ты что скалишься? — грозно спросила Робертина, — ты что, не знаешь, что у меня порок мейтрального клапана?

— Да нет, — сказал Игорь, — знаю, конечно, и верю, верю. Ты, Арсик, тоже верь.

— Вот сифилис у тебя был, не спорю, — кивнул Кабаков, — А насчет клапана ничего сказать не могу, не знаю.

— Кабаков, — вскипела Робертина, — если ты еще что-нибудь скажешь, я пойду в милицию и скажу, что ты хотел меня изнасиловать. А Арканов и Арсик подтвердят, понял? Арсик, — обратилась она ко мне с нежностью, — у меня правда был сифилис, но теперь я не заразная. Я вылечилась, правда. У меня и справка есть.

— Ладно, пойду я, — сказал Игорь, — скучно тут у вас.

— Сиди! — резко сказал Кабаков, — сиди, а то в е…альник схватишь.

— Нет, — сказал Игорь, — я пойду.

Он взял куртку, положил в карман сигареты.

— Сиди, — повторил Кабаков, уже не так запальчиво, — никуда твой не денется.

— Денется, — просто сказал Игорь, застегивая куртку.

— Игорек, — Кабаков опять плюхнулся на колени, — не уходи, пожалуйста.

Он обнял Игоря за ноги и начал целовать ему брюки.

— Игоречек, Лерочка, Арсик, — залившись слезой, бормотал он, — не уходите. У меня больше никого нет. Не бросайте меня. Я же старый, я никому не нужен. Игорек, — плакал он, — найди мне девочку, ты же можешь. Или, х…й с тобой, давай мальчика, все равно, только Игорек, найди, а? Ну, пожалуйста…

— Толь, пусти меня, — равнодушно сказал Игорь.

Я подумал, что и вправду пора. В скором времени должна была вернуться с работы жена, а мне, представь, сколь я был безумен, мне думалось, что надо торопиться, чтобы до ее прихода успеть — у меня слова подходящего нет — или уж не знаю что с Робертиной. Что бы я ни услышал о ней, мной владело — опять не знаю — чувство, инстинкт, жажда, похоть — все равно, лишь бы с ней.

— Ладно, пойдемте, — сказал я, тоже вставая.

В разговорах — бессвязных, разумеется, — мы пошли к метро. Арканов шел с Толиком, который норовил вывалиться с тротуара на проезжую часть, я вел Робертину, так же имевшую проблемы с пространством. Двигались мы медленно. То Кабакову было необходимо выпить на бульваре пива, чтобы догнаться, то Робертина, роняя сигареты, пыталась закурить. То и дело она останавливалась и спрашивала:

— Котярка, ты на меня не обижаешься?

А когда я тянул ее за собой — «Идем, идем!» — она упиралась:

— Котяра, ты на меня обиделся.

Я подходил к ней вплотную: «Ну, пойдем же, пойдем скорей», — и она повисала на мне всем телом, по лицу ее распространялась разжиженная улыбка, и она в пьяном восторге просила меня:

— Кыс-кыс. Ну-ка, мяукни. Как котяра мяукает, когда сердится? Ну-ка?

Или запускала пятерню в мои скудеющие локоны со словами:

— Какая у моего котяры шуба густая, а? Котяра мой какой… усерийский…

В метро, кое-как протолкнув компанию в турникет, я в ужасе взглянул на часы. Времени было в обрез: довезти Робертину до вокзала и закинуть в электричку, иначе она не успевала к автобусу до поселка. Не тут-то было. Безответственный Игорь поехал на площадь Ногина, нимало не интересуясь нашей дальнейшей судьбой, Кабаков, осовело поводя взорами, втиснулся в вагон, и я вежливо помахал ему вслед. У Робертины подкашивались ноги, она то и дело пыталась присесть на пол, вызывая подозрение милиции.

— Ну же, поехали, поехали, — торопил я ее.

— Куда? — спросила Робертина.

— На Курский, ты опоздаешь на электричку. Домой, домой.

— Котяра, я не доеду. Ты меня что, бросишь?

— Доедешь… Пойдем, ну же…

— Мне все ясно, — сказала Робертина, садясь на пол, — ты меня разлюбил.

— Да нет же, нет, я тебя люблю, — говорил я в совершеннейшем исступлении ума, — я люблю тебя, только пойдем…

— Правда? — радовалась Робертина, — тогда мяукни.

— О Господи! — восклицал я.

Кто еще мог мне помочь?

Кое-как мы добрались до Арбатско-Покровской линии, где Робертина опять поинтересовалась, куда же мы, собственно, едем. Мои попытки обратить ее лицом к Курской провалились. Робертина зарыдала — огромные слезы стекали по ее пьяным щекам и с плеском падали на гранит. «Котяра, Арсик, ты же у меня единственный, — говорила она, — не бросай меня!» Потом она начала еще и судорожно икать. Мне стало ее жалко. Она была искренна в слезах. Я сказал ей, что мы доедем до моего дома на Арбате (в надежде, что она проветрится по пути) и там решим, что делать — на вокзал ехать было бессмысленно.

Домой мы прибыли за полчаса до возвращения жены. Робертина скинула куртку, туфли, уронила сумочку, рухнула на табуретку со словами: «Котяра, постели мне…» Я склонился к ней: «Какое „постели“, сейчас Марина придет, ты понимаешь?» Она посмотрела на меня бессмысленными глазами. «Рептилия», — подумал я. Я пошел в комнату, лег на диван и заплакал. Робертина подползла и с любопытством спросила:

— Котяра, ты чего?

Я вскочил, надел на ее непослушные ноги туфли, накинул куртку, нацепил сумочку и едва не на руках вытащил во двор.

— Арсик, что ты делаешь? — поинтересовалась Робертина.

— Я пытаюсь выставить тебя вон, — коротко и без злобы сказал я.

— Потому что ты меня не любишь?

— Нет, потому что Марина сейчас придет.

— А где я буду ночевать?

— Не знаю. На вокзале.

— Котяра, а ты мне дашь тысяч пятьдесят?

— Нет, — сказал я. Потом достал кошелек и дал, — пока.

Я развернулся и пошел в подъезд. Робертина осталась стоять. Вот некстати ей будет встретиться с Мариной, — подумал я и крикнул вполголоса: «А ну, иди отсюда!» Робертина сделала десяток нестройных шагов в сторону Арбата. «Иди, иди!» — крикнул я. Она пошла. Я закрыл дверь подъезда и поднялся к себе. В доме было чисто, светло, даже, что необычно для арбатской квартиры, уютно. Словно и не было никакой Робертины, ее экзотических друзей, моей голодной страсти, а я так и жил здесь с умной, добродетельной женой, с друзьями — интеллектуалами и остроумцами. Мне захотелось спокойно покурить, и я полез в сумку за сигаретами. Там лежала упаковка красных стержневых ручек — сто штук. Я вздохнул, припомнив, как Марина искала давеча пятьдесят долларов, оставленных на столе, и подумал, что Робертина все-таки неполноценное в нравственном отношении существо.

Вернулась с работы жена. Она была такая сияющая, живая, обаятельная, «вкусная», как любит говорить пошляк Куприн. Почему-то особенно прелестной супруга казалась мне, когда я изменял ей.

— А с кем ты пил? — спросила она, улыбающаяся, едва я поцеловал ее. И я, не готовый соврать, рассказал про Робертину и ее друзей, то есть Ты понимаешь, только то, что можно было рассказать, немногое. Так что рассказ уложился в две строчки. Я пил с подругой Вербенникова и ее друзьями. Друзья у нее уроды. Марина благодушно приняла информацию — сомневаюсь, что она вообще слушала меня — просто сидела, улыбалась. Она, Марина, любила меня под хмельком. Раньше я, правда, бывал очень забавный, когда выпью. Это теперича укатали сивку крутые горки. Квелый я стал.

Потом мы пошли гулять любимыми Мариной арбатскими дворами, и мне казалось, что это еще одна причина моего к Марине охлаждения — то, что она любит тихие улочки. Я любил Арбат с его иностранцами, провинциалами, закусочными, мартышками, матрешками, хипанами, балалайками, пронзительно-визглявой цветочницей, которая всякий раз кричала: «Молодой человек, купите цветочки девушке,» — вне зависимости от возраста и пола моей пары. Мы гуляли, я что-то рассказывал неумолчно, чтобы скрыть смущение, а сам думал, как там дорогая. Начиналась зима, погоды стояли сырые и холодные, что обычно для наших широт. Я боялся, что Робертина простудится, ночуя на вокзале. Я вспоминал, как жестоко я выкинул ее вон из дому, как она пошла понуро на нестойких ногах. Потом я с неодобрением смотрел на сытую и спокойную Марину, чье богатырское здоровье, не порушенное сифилисом и пороком мейтрального клапана, позволяло ей не только что работать каждый день, но еще и потом вот так вот бодро топтать Москву. Мы вернулись домой и, отужинав, легли спать. Последним образом дневного сознания была девочка со спичками.

Но день не желал кончаться. В третьем часу раздался звонок: «дзынь» — телефонный. Мне было понятно, кто это звонит. Казалось бы, лучше отключить телефон. Так нет ведь, я взял трубку. Послышался женский голос:

— Котярушка, это ты?

— Да, — сказал я тихо, как только мог, чтобы не разбудить Марину.

— Ты? — не расслышала Робертина.

— Я.

— Котяра, у меня здеся такое случилось… Я прямо не знаю, как тебе сказать.

— Говори.

— Котяра, я тута заехала в гости к одному человеку, его зовут Валентин Семенович, хочешь, я дам ему трубку?

— Нет.

— Чего, Арсик? Тебя совсем не слышно. Ты не можешь говорить погромче?

— Нет. Говори, что случилось.

— Ну вот, мы тут сидели, пили, а я что-то стала говорить про новых русских, ну, что они мудаки, там, все необразованные. А парень, который выпивку покупал, он новый русский. Он на меня обиделся и пошел за пистолетом. Он сказал: «Я тебя сейчас убью». Арсик, что мне делать?

— Уезжай немедленно.

— Котяр, ну ты что, куда я сейчас поеду?

— На вокзал.

— Ой, Арсик, я в такой ж…пе, я в этих… В Кузьминках, вот мне Валентин Семенович подсказывает. Пусть тебе Валентин Семенович все объяснит, я ему трубку дам.

— Не надо, — сказал я, но не поспел.

— Алло, — это был уже мужской голос.

— Валентин Семенович, — обратился я к нему кротко, — объясните мне ситуацию.

— Все нормально, — сказал носитель мужского голоса.

— Но, я так понимаю, вышла ссора…

— Все нормально, — сказал Валентин Семенович и повесил трубку.

На мой взгляд, это было неучтиво.

Пятью минутами позднее вновь позвонила Робертина.

— Котярка, — сказала она, — ну тута все устроилося. Он, этот парень, представляешь, уснул. А Валентин Семенович говорит, он на самом деле тихий. Арсик, ты за меня волновался, да?

— Да, — сказал я.

— Ух ты бедненький мой. А как кот мяукает, когда он волнуется?

— Лера, — не выдержал я, — не звони мне ночью…

— Арсик… — помрачнела Робертина, — ты что, меня больше не любишь?

— Да не об этом речь…

— Как не об этом? — Оскорбилась моя любовь, — Об этом. Ты мне сразу скажи, ты меня любишь или нет?

Здесь же, настолько неподалеку, что невозможно представить наш разговор в реальности, ворочалась в постели моя жена. Ты понимаешь, я не мог ответить Робертине на ее вопрос.

— В общем, мне все ясно, — резюмировала Робертина, — ты меня больше не любишь.

И она повесила трубку.

Я в тоске вернулся к Марине.

— Арсений, — не просыпаясь, по-моему, позвала она, — Это кто звонил, Зина?

— Да, — ответил я, опять не найдясь, что соврать.

— Он что, сейчас приедет? Пьяный, да?

— Да. Нет. Не приедет. Давай спать.

— А я и так сплю.

Я забылся в поверхностном полусне.

Через два часа раздался гудок домофона: «ми-и!..»

— Как меня все за…бали! — Марина подошла к двери раньше, чем я сообразил, что это сулит.

— Кто это? — спросил я у жены, якобы сонный.

— Там какая-то пьяная женщина.

— А, — сказал я, — это, наверное, к соседу. Ты ее впустила?

— Нет, конечно.

Марина улеглась в постель.

Вновь послышалось «ми» домофона.

— Я сам подойду, — сказал я.

— Скажи ей, что меня все за…бали. Так и скажи, — распорядилась Марина.

Я снял трубку домофона.

— Алло, кто это? — спросил я сурово.

— Кыс-кыс, — раздалось в переговорном устройстве.

— Кто вам нужен? — спросил я гневно.

— Ой, какой мой котярка строгий…

— Нет, — сказал я, — здесь такие не живут. Правильно номер набирайте, — и открыл дверь подъезда. Я услышал, как щелкнул замок и Робертина вошла.

Ну что, Ты еще не поседел от ужаса? Представляешь, ситуация?

Я балетным шагом впорхнул в кабинет, схватил старое одеяло и, открыв входную дверь, швырнул им в Робертину, которая с идиотической улыбкой уже приблизилась к моему беспечному домику. Иногда Робертина все-таки понимала, что от нее требуется. Она не стала штурмовать Маринино жилище, а покорно поплелась на последний этаж коротать остаток ночи. Не веря, что опасность миновала, я, дрожащий, вкрался под одеяло, где Марина оплела меня жаркими сонными руками.

Поутру, только я убедился, что Марина вышла из подъезда, я поднялся наверх. Подле бочки с известкой, свернувшись зябким калачиком, сбив в комок одеяло, там спал предмет моих вожделений. Я растолкал ее, очумелую, и привел в дом. Она запросила кофе, и я приготовил ей покрепче. Недопив, она пошла в туалет и там, не закрывая двери, продолжительное время тужилась, напрягая отравленный алкоголем кишечник. Потом она вышла, не надевая трусов — спутанные, они мешались у нее в ногах.

— Котяра, — привлекла она мое внимание, — гляди, г…вно упало.

Я, как честная женщина, которая вдруг стала девкой, — я вынужден на каждом шагу преодолевать в себе стыд, знакомый всякому порядочному человеку, когда он принужден говорить о самом себе. Но ведь из таких признаний состоит вся моя книга. Этого затруднения я не предвидел, и, может быть, оно заставит меня бросить этот труд. Я предвидел лишь одну трудность — найти в себе смелость обо всем говорить только правду. Но, оказывается, не это самое трудное. Тебя еще не стошнило? А ведь все так и было.

Я посмотрел в окно — в тоске. Потом на бельевую веревку. Потом на улыбающуюся Робертину. Потом я заорал. Я орал истошно и жалко про то, как возвышенно я к ней отношусь, как мне не нравится, что от нее пахнет копченой селедкой, как меня ранит, что она не закрывает дверь в туалет и не подмывает задницу, что я не могу слышать ее матерных разговоров, что мне невыносимо думать о ее ночлеге у Валентина Семеновича.

Господи, какие же это были мучительные, кривые дни. А я был счастлив, потому что любил! Я страдал, но я был счастлив.

— Арсик, может быть, ты хочешь поласкаться? — догадалась Робертина.

Мы пошли к постели, которая еще хранила Маринино тепло. Я разделся, лег и обнял. Она пыталась отвечать на мои касания, но, не выдержав, повернулась к краю — ее стошнило.

— Вот ведь, что я тама пила, — сказала она с досадой.

Я встал, оделся. Собрал тряпкой содержимое Робертины, проветрил кислый запах. Потом я оставил на столе ключ, двадцать тысяч и записку, а сам отправился в институт им. Серова на лекцию профессора Грацинской, египтолога. Вечером я должен был заниматься с Бьёрном Эмануэльссеном русским языком. Так что день был занят, и с крошкой я увидеться не имел возможности. Да и не хотелось, в общем-то.

«Пора расставаться, — думал я, — мезальянсы обречены. Пора расставаться». Вернувшись ввечеру домой, я обнаружил, что в доме вымыты полы, посуда, убрана кровать (подушки стояли на провинциальный манер — туго натянутые, с подоткнутыми уголками). На столе лежало опрометчивое письмо:

Письмо Робертины от 2 декабря 1995

Здравствуй милой мой Арсик!

Пишит тебе твоя любимоя Лерочка. Как твае здоровье как протекают твои дела по учебе и преподаванию табою. Думою лично я что у тебя и втом и другом и в третьям у тебя дела обстоят лучша некуда и таг держать понял Котяра.

Но а теперь о самом главном. Арсик я тебя очень Люблю, Люблю, Люблю, и буду тебя любить до самых своих последних дней и поверь мне дорогой мой Арсик так оно и будет. Арсик мой любименький харошенький ты проста представить себе неможеш как ты для меня значеш. Ты для меня не тока человек ты для меня как любимой, как брат, как атец, как друг. Ты для меня самое дорогое что есть на этом свети. Ипаверь мне эта не проста слова а реальность. И я хачю вереть тебе что ты тожа таковоже мнения а больше я нехачю в этам совниваца не щюточки. Я верю в тебя Арсик я хочю перед тобою извеница за мае поведения тоесть за пьянку и зонее мы даже не смогли по наслождаца друг з другом прости меня больше этого неповтарица эти пьянки мойи. Мой любименьки Арсик я хачю тебе сказать если Госпоть Бох к нам повернулся и па дорил нам это сщастья. То давай не будем нашом сщастьем бросаца на право и налева а будем дорожить этим счастьем и держать его всеми руками что есть наши стабою силы. И думою нам в этом некто несможет по мешать в этом. Потаму что мы любим друг друга. Любовь это привыше всего что есть у человека. Мой миленький Арсик я хочю тебя по благодарить за все что ты для меня зделол и делоишь большое тебе даже огромное спасиба. Арсик знаешь наша стобой разлука меня проста сводит сума знаешь я хачю тебе скозать когда мы встречаемся для меня наступает пора цветения а когда растоемся на несколько дней для меня наступает пора завялости как у цветка. Ну нечего у нас все харашо а это главноя. Арсик мнебо хотелося чтоба ты все эти пять дней думол обомне и скучал па мне потомучто я все эти дни буду скучать и думоть о тебе. Знаешь я строела планы стабой как мы поедим летом к тебе в деревню что мы стабою правдем чюдные летние дни которые нам и неснилися. А патом мы стабою 5 октября отметим нашу стабою годовщину. Арсик а самое главное я хочю стабою встретить новый год я хочю чтоба следуещий год был толька наш стабою а новогодния ночь подорилоба нам еще больше друг другу тепла, ласки, ну и самое главное еще больше любви. Да Арсик я небаюся этого слова потомучта я люблю тебя люблю и буду любить тебя доконца своих дней и пожалуйста неподумой что я в этом деле оговарилася. это нетак. Арсик я думою что ты тожа таковожа мнения обомне. Арсик очень тебя прошу отнесися к моему песьму с большим пониманеем и любовью знай что здеся написона все эта чистоя правда в этом ты не совнивайся.

Ну вот письмо свае я заканчиваю милион раз тебя целую а тагжа обнимаю нескучай ва вторник снова встретемся. Досвидания Лера.

«Она любит меня, вот так чудо! — думал я, покрывая листок слезами и поцелуями, — о что за дивное блаженство любить и знать, что ты любим. Пери моего сердца, — взывал я к ее образу, — я люблю тебя и буду тебе верен — навсегда! Навсегда!»

И ведь был искренен.