Стефания Сквозь ставни пробивался тонкий лучик света. Будильник разбудил привычной мантрой. Стефания промычала, нажала на кнопку, открыла глаза и медленно поднялась, засунула ноги в мохнатые розовые тапки – подарок Микеле на прошлое Рождество. Мысль о Микеле покидала Стефанию лишь во время сна, да и то время от времени отголоски воспоминаний о муже врывались в ночные сновидения образами и пугающими сюжетами. Стефания тяжело вздохнула: сегодня ей приснился Микеле, лежащий в гробу. Вчерашняя новость по поводу очередных тщетных поисков мужа усугубила её и без того несчастное состояние. Тела не нашли, но зато на месте аварии нашли документы Микеле. Паспорт и права, а ещё телефон. Тело не нашли, но «возможно, есть что-то похожее на тело», сообщил полицейский, ссылаясь на кипрского эксперта, который готовил подробное заключение. Микеле не могли считать умершим, пока только пропавшим без вести. Если человека не находят в течение двух лет, его могут объявить умершим. Стефания чувствовала себя ужасно. Жить в таком подвешенном состоянии, когда неизвестно, есть у тебя муж или нет, было попросту невыносимо. «То, что не нашли тело, ничего не значит, оно могло упасть в воду, пока летела машина» – так сказал полицейский. Ещё он сказал, что шансов на то, что её муж жив, очень мало. Он также предположил, что, может, той ночью сначала Микеле попал в какую-то передрягу, может быть, его убили и ограбили, а потом сбросили машину вниз. А может, и тело сбросили, предварительно порядочно искромсав. Всё это сказали Стефании вчера, и все эти мысли крутилось в её бедной голове каждую минуту, они сводили её с ума. Она рыдала, корчилась от внутренней боли каждую ночь, здесь, в их семейном ложе, на котором когда-то они занимались любовью и клялись друг другу в верности. Теперь здесь она изнывала от дикой боли. Боли потери. Боли отчаяния и пустоты. Стефания чувствовала себя не просто опустошённой, она чувствовала себя иначе. Что-то в ней поменялось, и дело было не в статусе, а в чём-то таком на физическом уровне. Что-то поменялось в составе её крови. В её давлении. В её дыхании. Всё стало по-другому с тех пор, как Микеле пропал. Поэтому ей не казалось странным, что во сне она увидела гроб. В последнее время она замечала, что с мужем что-то происходит, он много времени проводил в гараже, всё меньше разговаривал. Она связывала это с тем, что финансовые дела шли не очень, партнёр его оставил, переехав жить в США. Стефания посоветовала Микеле увеличить количество медитаций. Стефания помнит, что, когда заикнулась о том, что, возможно, ему не стоит ехать с друзьями и оставлять её с детьми, Микеле чистил нож. Тот самый, что она подарила ему на сорокапятилетние. Как только Стефания сказала, что, может быть, ему не стоит ехать, взгляд у Микеле стал каким-то совершенно безумным, и он сделал это: со всего размаха запустил нож, и тот воткнулся в деревянную дверь. А потом он перевёл на неё взгляд и сказал так твёрдо, как никогда в жизни: «Я зарежу кого-нибудь, если не поеду», затем встал, забрал нож и вышел из комнаты. Стефания о том случае никому не рассказывала. Она боялась. Тогда она по-настоящему испугалась. Она никогда не видела в глазах мужа этого демонического огня. В тот же вечер он извинился, сказал, что не знает, что на него нашло, а потом добавил, что чувствует, как ему не хватает жизненного пространства. Стефания заставила себя подняться, она открыла ставни и равнодушно посмотрела на пурпурный рассвет, заливший горизонт. Ничто больше не радовало: ни природная красота, ни дети, ровным счётом ни-че-го. Стефания, раньше обожавшая утро, стала его ненавидеть. Потому что по утрам она опять вспоминала о том, во что превратилась её жизнь. Стефания прошла мимо комнаты Тициано, постучала в дверь, выкрикнула «подъём» и нырнула в душ. Выйдя из ванной комнаты, Стефания обнаружила, что дверь Тициано по-прежнему закрыта. Она рванула дверь, влетела в комнату, открыла ставни и, сорвав одеяло с сына, рявкнула: «Вставай!» Сын недовольно промямлил, но она ещё сильней выкрикнула: «Буди детей!» – а сама спустилась на кухню, чтобы приготовить завтрак. Она поставила кофе и засунула хлеб в тостер. За последние два месяца их жизненный уклад в корне поменялся. Тициано платил теперь за свет, продукты, бензин и интернет, будил девочек, отвозил их в школу и готовил через день ужин. Удивительно, что она не сделала этого раньше. Микеле был прав, «бугаю» двадцать три года, надо было сделать это давно. Сонные дочки спустились одна за одной в пижамах и плюхнулись на стулья. – Почему вы не одеты? – грозно смерила взглядом Стефания спускающегося Тициано. – Они здесь оденутся, – кинул он вещи на диван рядом, – говорят, что голодные. Стефания молча поставила перед каждой завтрак: тосты с прошутто, варенье, мюсли – и сняла с огня кофе. – А что ты им готовил вчера? – обратилась она к сыну. – Мы не ели мороженое и чипсы, – сказала Зое и налила себе в тарелку молоко. Стефания обернулась к Тициано, тот пожал плечами. – Ну а что, они не хотели больше ничего. Стефания и Тициано договорились, что будут готовить ужин через день, но каждый раз, когда была очередь сына, он покупал фастфуд. – Мы же договорились, никаких чипсов и всякого такого. – Пока девочки ели, Стефания заплетала им косички. Позавтракав, девочки оделись, чмокнули маму в щёку и отправились с Тициано в школу. – Не забудь заехать в супермаркет, – выкрикнула она сыну, тот закатил глаза, но промолчал. Стефания вернулась в гостиную и оглядела комнату. Никогда ещё в её жизни не было такого бардака, весь их дом превратился в склад, повсюду валялись вещи, учебники детей, книги, коробки. Теперь она не может позволить себя помощницу по хозяйству. Стефания, жуткая перфекционистка, устала биться за порядок, сдавшись ситуации. Она сдалась не только по поводу беспорядка, но и в целом. Её жизнь кардинально изменилась, а мысли абсолютно перестали быть благостными, в её голове крутились фразы «смерть», «страховка», «тело», и самым ужасным, даже хуже всего вышеперечисленного было то, что она по-настоящему начала хотеть новостей о смерти Микеле. Дело было не только в страховке, ведь если смерть подтвердят, она бы получила те самые сто тысяч, которые значительно облегчили бы ей жизнь. Дело было в том, что она хотела определённости. Или он жив, или он мёртв. Не может быть середины. Стефания закусила губы, чувствуя успевшую засохнуть корочку, и с удовольствием отодрала её, почувствовав во рту струйку крови. Ей нравилось делать себе больно, нравился вкус крови, вкус кофе и коньяка. Господи, она сходит с ума. Стефания закрыла руками лицо: с момента известия о пропаже Микеле она не смогла провести ни одну медитацию, отменила все семинары, радиопрограммы и всё, на что ей требовались правильная внутренняя настройка и высокие вибрации. Всё поменялось за один миг, вся жизнь Стефании разрушилась, вибрации понизились вместе с качеством жизни. Совсем не хотелось продолжать жить эту жизнь, она предпочла бы перестать существовать, испариться. Пусть бы исчезла она, а не он. Те истории, в которых муж и жена умирали вместе, были самыми счастливыми. Она бы предпочла такую одновременную смерть. Когда умирал фараон, закапывали и жену. И правильно делали. Она бы тоже так хотела. Продолжать жить одной в этом большом доме, со всеми этими детьми казалось настоящей пыткой. Девочки продолжали спрашивать про папу, настаивая на том, что, даже если он уехал, они могут созвониться по Ватсапу. Стефания налила себе второй кофе. Она продолжала врать дочкам про то, что у папы сломан телефон или что он находится где-то так далеко, где нет связи. Сколько она ещё может их обманывать? С другой стороны, что ей сказать, если она сама не знает, что произошло? Она пыталась допытаться у Норы, но, похоже, не знала и та. Не знала, но продолжала жить себе спокойно с Симоне и бровью не ведя. Никому нет дела до её трагедии. Никогда она не чувствовала себя настолько одинокой, наедине с этим сложным несправедливым миром. Стефания готова была отдать всё что угодно – двадцать лет жизни, даже этот дом, – пусть только бы всё вернулось на круги своя. Пусть бы Микеле никогда не уезжал. Какая ирония судьбы – она помогает людям найти смысл жизни, а сама его потеряла. Спасая женщин от созависимых отношений, Стефания сама оказалась в таких. Она жила в отношениях, где ей физически был нужен Микеле. А сейчас ей будто отрезали ногу или печень, словно удалили какой-то орган, и всё внутри работает хуже, чем было раньше. Стефания подошла к окну, окинув взглядом заросший газон. Было непривычно видеть столько высокой травы и сорняков на обычно бархатном и идеальном газоне. Прямо сейчас Стефания ощущала, что её жизнь похожа на этот заросший газон, когда-то идеально подстриженный, а сейчас в совершенном беспорядке. С каждым днём Стефания осознавала, что то, как была построена та её жизнь, то, над чем она надстраивалась, тот фундамент, всё это было ради их совместного успеха. И теперь, когда ей не было кого вдохновлять на подвиги, на высокие чеки, изобилие, её жизнь потеряла всякий смысл. Вместе с ней потеряли смысл её практики, всё то, что она создавала последние десять лет. Сидя в этом заваленном вещами доме, окружённом заросшим газоном, на этой кухне среди грязной посуды, она вдруг осознала, до чего гармонична была та, прошлая жизнь. Она была наполнена порядком, безопасностью, уверенностью, что завтра будет такой же прекрасный день, как вчера. Ей надо искать новый смысл – от одной этой мысли Стефании хотелось выть и корчиться от боли. Она не хотела никакого другого смысла, кроме того, что был в её жизни последние десять лет.