Микеле Как бы ему ни нравилось то, что долдонил Андреа каждый раз при встрече, в его словах была доля правды. Микеле встал у обрыва, разглядывая мелькающие вдалеке огоньки. Город подмигивал, намекая на то, что настоящая жизнь именно там. Порой он и правда думал о разводе, но тотчас стирал эту мысль из своей головы невидимым гигантским ластиком. По итальянским законам Микеле, скорее всего, должен будет оставить ей дом, должен будет содержать детей, и ему придётся отдавать почти всю свою зарплату. Всё чаще он смотрел по сторонам и видел, что во всём этом нет ничего из того, что хотел он сам. Сын – бугай, которого он не делал, школа, которую он не выбирал, мебель в доме, которую он не заказывал. В саду висит её гамак, в его домашнем офис находится её зал для медитаций, и каждый раз, когда он проводит зум с клиентом, ему приходится «блюрить» фон, чтобы они, не дай бог, не увидели, как она ложится на коврик, поднимает ноги кверху, листает свои мантры, или что там у неё. Микеле всё чаще казалось, что его личное жизненное пространство сужается, говоря историческим языком, его маленькое государство стало колонией. Его поглотил мир Стефании, он начал жить по правилам большого государства, та, другая культура полностью над ним доминировала, и его мелкие интересы, хобби, его территория постепенно растворилась, исчезла. Он стал чьей-то колонией. Он как личность стал колонией Стефании. Однажды он пытался от неё уйти. Когда девочкам исполнилось пять, а пасынок выбирал университет. Микеле узнал, что «малыш» выбрал самый дорогой. Cattolica (Каттолика), университет, который обошёлся бы ему в десять тысяч в год против двух тысяч обычного. И вот тогда он по-настоящему психанул. Всё потому, что именно той весной он присмотрел себе новый мотоцикл, который стоил как год обучения в Каттолике. Он долго решался, сможет ли старушка «хонда» пережить это предательство, он даже говорил с ней. – Ты не думай, – говорил Микеле, – ты будешь продолжать стоять здесь, я уже подумал, как расширю здесь место, и вы будете стоять рядом, ну или, если у меня не получится расширить, она будет стоять под навесом, а ты останешься здесь. Он гладил её оранжевые бока, хлопал её по сиденью, как старого доброго друга. Микеле уже и съездил посмотреть на ту новую, выбрал такую же рыжую, блестящую, тоже «хонду». Он решил, что поедет за ней первого июля, и каждый день жил в предвкушении. Он даже позвонил старому другу, однокласснику, который ездил на мотоцикле каждый выходные, и сообщил ему, что и он скоро сможет к нему присоединиться. – Давай! Мы в июле хотим съездить в Прованс. Да хоть в соседнюю деревню, в горы, на реку, да хоть куда. Микеле было абсолютно всё равно. Новость о Каттолике обрушилась на него со всей мощью, он испуганно смотрел на Стефанию и пасынка, чувствуя себя в западне из обломков собственной мечты. – Каттолика? – повторил он, заикаясь. Он никогда не заикался. – Да, там отличный факультет юриспруденции, – пробасил пасынок. Микеле взъерошил и без того неровно лежащие волосы, тяжело вздохнул, вперился взглядом в Стефанию и произнёс: – С каких это пор Тициано решил стать адвокатом? Он же вроде хотел быть менеджером. Микеле отлично помнил, что пасынок рассказывал об экономическом и о том, что хочет заниматься стратегиями, как и он. – Он сходил на день открытых дверей, и ему понравилось, я тоже думаю, что это хороший вариант. Там отличный преподавательский состав, перспективы и… – Стефания не договорила, потому что Микеле отодвинул тарелку и произнёс: – Я собирался покупать мотоцикл. Стефания дёрнула плечами: – Ну, это несерьёзно, всё-таки ты уже взрослый мужчина, а здесь речь идёт о будущем ребёнка. Внутри Микеле всё задрожало от злости, он еле сдержался, чтобы не устроить скандал при девочках, резко встал, вылетел на улицу и начал колоть дрова. Он рубил дерево что было силы, понимая, что если ему сейчас попадётся под руку кто-то, то он порубит и его. «Будущее ребёнка?! Серьёзно?!» – Микеле саданул по полену что было сил. – Мы можем поговорить? – Стефания стояла и куталась в белую кашемировую шаль за двести пятьдесят евро, которую он подарил ей на прошлый день рождения. Так дорого, потому что она из тончайшего кашемира шерсти горных овечек, которые едят только свежую траву и пьют из чистейшего горного источника, и, конечно, шаль прослужит ей долгие годы. Микеле долбанул по дереву со всего маха, потом посмотрел на неё и выкрикнул: – Плати за его учёбу сама, у меня нет на это денег. Лицо Стефании окаменело, она укуталась в шаль ещё сильней и тихо произнесла: – Это нечестно, всё-таки, женившись на мне, ты принял и его… и… – Я и принял, но не обязан оплачивать его университет, это его грёбаные проблемы. Микеле жахнул по куску дерева ещё раз. Он хотел заорать, сказать, где, чёрт побери, его папаша, почему она не попросит его. Почему он должен отказываться от своей давнишней мечты? – Ну знаешь, если мы начнём считать, кто что делает, то тогда мы все живём на моей земле, – произнесла Стефания. От этих слов у Микеле проснулась в груди дикая зверюга. Он прорычал и долбанул по дереву так, что осколок отлетел в сторону Стефании, попав по её ноге. Внутри клекотала красная лава ярости, она заполняла всё его нутро и просилась наружу, в глазах потемнело. Стефания что-то говорила, а в висках Микеле пульсировало: «Я просто тебя убью сейчас». Такие приступы ярости случались с ним в прошлом: вдруг хотелось крушить всё вокруг, хотелось перестать быть хорошим мальчиком, хотелось резко стать плохишом, самым злым из всех злых супергероев. Хотелось орать и уничтожать. Микеле сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Перед его глазами всплыли фрагменты детских воспоминаний: мать плачет в углу, на неё движется отцовская тень, мать кричит: «Не надо», звучит отцовский вопль, маленький Микеле с сестрой дрожат от страха и прячутся в шкафу. По телу Микеле пробежал холодок. Истеричные крики, стуки соседей в дверь, отец стоит на коленях, мать истекает кровью, скорая помощь, больница и… пустота… Похороны, разговоры в школе, учителя шепчутся за его спиной, Микеле знает, о чём они говорят. Они говорят, что его отец – убийца… Отцу дадут условный срок, это была случайность, он не хотел, судебный психолог подтвердит, что у него был приступ ярости, а судья решит, что он неплохой человек. Отец правда был неплохим человеком, он просто не умел контролировать приступы своей злости, так что у следующей его женщины Микеле то и дело замечал синяки. Отца не стало несколько лет назад, но его смерть не избавила Микеле от главного страха: что он тоже может стать таким, как отец. Нет, Микеле никогда не ударит женщину, никогда не станет даже отдалённо напоминать его. – А, да? Это твоя земля? Ты хочешь, чтобы мы посчитали, кто содержит всё это? Кто платит ипотеку? – произнёс Микеле сквозь зубы и отбросил топор в сторону. – Давай, живи здесь сама тогда! С меня хватит! – Он ринулся в дом, схватил ключи, сел в машину и уехал в чем был. В спортивных штанах и майке с миньонами. Потом всё было как во сне, он помнит только, что, когда приехал к Симоне и Норе, они сразу налили ему коньяка. Нора ушла спать, а он говорил с Симоне до трёх ночи. Наутро Микеле поехал домой. Пасынок поступил в Каттолику, а Микеле не купил себе новый мотоцикл.