Погода оставалась холодной не по сезону, и я начал подворовывать дрова не только для Эйприл с Коттоном, но и для своего семейства и еще кое-кого. Я безумно тревожился, что дров хватятся, и однажды воскресным днем страх мой сбылся. Ко мне подошла Сэди.

– Что случилось? – спросил я.

Она выглянула из двери хижины, посмотрела на нашу девятилетнюю дочь, потом на меня.

– Что ты намерен делать? – спросила Сэди.

– Ты о чем?

– Я слышала, как мисс Уотсон разговаривала с судьей Тэтчером.

– Да?

Сэди шмыгнула носом.

Я обнял ее.

– Успокойся.

То, что она сообщила мне, захватило меня врасплох.

– Мисс Уотсон сказала судье Тэтчеру, что собирается продать тебя одному человеку из Нового Орлеана, – проговорила Сэди.

– Что это значит? – спросила Лиззи. – Папа, что это значит?

Я подошел к двери, выглянул на улицу.

– Джим, – позвала меня Сэди.

– Папа!

– Она сказала, нас всех или только меня? – уточнил я.

– Только тебя, Джим, – воскликнула Сэди. – Что нам делать? Нас разлучат, и мы не узнаем, где ты.

– Что? – выдохнула Лиззи.

– Не разлучат, – сказал я, схватил большой лоскут ткани, разложил на полу.

– Что ты делаешь? – спросила Сэди.

Я положил на лоскут хлеб и сушеное мясо, завернул в узел.

– Никто меня не продаст, если меня не будет.

– Бежать нельзя, – сказала Сэди. – Ты же знаешь, что делают с беглыми.

– Я спрячусь. Я спрячусь на острове Джексона. Все подумают, что я убежал на север, а я буду тут. А потом что-нибудь придумаю.

– Так нельзя. Тебя непременно найдут. И поступят с тобой как с беглым. Может быть, тебя даже… – Она осеклась.

– Даже что? – спросила Лиззи.

– Все равно я побуду там, пока не решу, что делать. – Я опустился на одно колено, посмотрел на Лиззи и крепко обнял ее. – Все будет хорошо. Слышишь, детонька?

Лиззи расплакалась.

Я выпрямился, поцеловал Сэди.

– Не говори никому, куда я подался. Даже Люку не говори.

– Ладно.

– Ты слышала, Лиззи? – спросил я.

– Да, папа.

Я направился к двери.

– Папа!

– Все в порядке, маленькая. – Сэди положила руку мне на плечо. Я поцеловал ее. – Я за вами вернусь.

Попрощавшись с домашними, я улизнул в лес. Наверное, глупо было пытаться скрыться среди бела дня, но я не знал, когда за мною придут. Я шагал не спеша. Бегать рабу нельзя, если, конечно, он не бежит. Никем не замеченный, я миновал задний двор вдовы Дуглас и по косогору спустился к реке. Устроился там, на подмытом берегу, и стал ждать. Днем на воду нечего и соваться. Слишком много паромов, прогулочных пароходов, рыбаков у реки. Мною владел столько же страх, сколько и злость, но что делать рабу со злостью? Друг на друга мы можем злиться сколько угодно: все мы люди. Но истинная причина злости остается неназванной: эту злость мы вынуждены глотать, подавлять в себе. Нашу семью собрались разлучить, а меня отправить в Новый Орлеан, где я буду еще дальше от свободы и, скорее всего, никогда уже не увижу родных.

В сумерки комары сожрали меня заживо. Я стащил лежавшее на берегу бревно в ледяную мутную воду. Оттолкнулся и поплыл прямиком на другой берег, понимая, что сильное течение Миссисипи утянет меня вниз по реке. В темноте остров было толком не разглядеть, но я надеялся, что не промахну его. К счастью, по протоке между берегом и островом пароходы никогда не ходили. Но я не мог быть уверенным, что какой-нибудь белый бедняк не прошлепает мимо на каноэ или на плоту.

Наконец я увидел остров, но тут что-то уцепилось за мою ногу. Да так, что не вырваться и не стряхнуть. В речных страшилищ я не верю, а потому быстро сообразил, что угодил в чей-то перемет. Выпутаться было непросто, я даже испугался, что проплыву мимо острова, утону, или то и другое. Но все обернулось к лучшему. Когда я сорвал поводок с бечевки, то вместе с ним вытащил трех крупных сомов, которыми мог поужинать, и хорошо, потому что мой хлеб весь размок. Да и поводок с крючками мне еще пригодится. Рассуждения эти пришлись кстати, поскольку отвлекли меня от мысли о том, что я совсем выбился из сил. Я выбрался на каменистый берег, растянулся навзничь, а рыбу положил себе на живот. Разбудил меня запах рыбы. Силы вернулись ко мне, но теперь меня била дрожь. Я замерз, но ничего не мог с этим поделать. Я стащил с себя промокшее насквозь пальто и другую одежду. Достал из кармана ножичек, выпотрошил добычу. Головы сомам я отрезал и выбросил, потому что я ими брезгую. Разводить в темноте костер я не решился. Рыбу пожарю и съем поутру. Надо было обсушиться, согреться и поспать. Я удалился в подлесок, в затишье, зарылся в опавшие листья. Мокрое пальто набросил поверх растительности и закрыл глаза. Тяжесть его хотя бы позволяла вообразить, что так теплее.

Настало утро, и я натянул чуть подсохшую, но ледяную одежду. Пальто по-прежнему было сырым, и я распластал его на кусте. Попрыгал, чтобы согреться, дожидаясь, пока солнце поднимется выше и можно будет с помощью моего стеклышка развести огонь. Вдруг послышался шорох. Судя по звуку, его издавал человек, и я поневоле решил, что там кто-то из белых.

– Эвона, что еще там такое? Аль привидение? Не замай меня, старый черт!

– Джим? Джим, это ты?

Это был Гек.

– И нравится же вам пужать меня до смерти.

– Что ты тут делаешь? – спросил мальчишка.

– Перво-наперво замерзаю, – ответил я. – А вы-то чего позабыли на этом острове? И почему вы весь в крови?

– Я убил себя, – ответил мальчишка.

Я окинул его взглядом.

– У вас енто дело явно не задалось.

– Мисс Уотсон, этот треклятый судья и папаша считают меня покойником, а это главное. Они считают, меня убили.

– Почему они эдак считают? – спросил я.

– Я убил поросенка и выпачкал его кровью всю папашину хибарку. Устроил там беспорядок, будто драка была.

Я прикинул в уме. Гека вроде как убили, а я подался в бега. И кого теперь обвинят в этом чудовищном преступлении?

– Но ты-то что тут делаешь, Джим?

– Прячуся.

– Зачем?

– Я прячуся, потому что мисс Уотсон втемяшилося запродать меня вниз по реке. А теперь… – Я покачал головой.

– Что теперь?

– А теперь еще потому, что я вас убил. По крайней мере, так они и подумают. – Я посмотрел ему в глаза. – Вам надобно возвратиться.

– Не могу, – отвечал Гек. – Папаша меня непременно убьет.

– Пожалуй что ваша правда. – Я взглянул на видневшуюся за деревьями протоку, которую мы переплыли. – Боже помилуй.

– Что ты думаешь делать, Джим?

– Я собирался чуточку пожить здесь, на ентом вот самом острове, но теперь-то станут искать и убийцу, и труп.

– То есть как это мисс Уотсон решила продать тебя вниз по реке?

– Я ить раб, Гек. Оне могут продать меня, коли захочут. А оне явно хочут. Пришлося бежать, покудова не запродали.

– Но у тебя же семья.

– Ежли ты раб, енто ничего не значит.

Гек сел и задумался.

Взошедшее солнце пронзило листву, растопив остатки прохлады. Я указал на сомов.

– Зато у нас есть завтрак, – сказал я. – Спички у вас найдутся?

– Нет.

– Тогда я воспользую свое волшебное стеклышко. – Я достал из кармана круглое донышко бутылки, которое нашел когда-то давным-давно.

– Волшебное?

– Волшебное, – повторил я. – Оно берет свет от солнца, перемешивает, обужает и превращает в огонь.

Я увел Гека на полянку и с помощью стеклышка поджег сухой мох, а парнишка добавил щепы. Поленце-другое – и у нас получился славный костер. У огня было приятно. Может, и зря мы его развели, но последнюю рыбу мы потрошить не стали.

– У меня есть хлеб, – сказал Гек.

– Мой размок. Зато копчушка, как я погляжу, готова. – Я посмотрел на рыбу. – Только что кожа сгорела, а так ничего.

– Папаша ест прямо с кожей.

– Гм…

Я смотрел на дымок. Вроде бы он рассеивался, не достигая вершин деревьев.

Рыба Геку понравилась.

– Как ты их наловил?

– Я их не то чтобы наловил, – пояснил я. – Я угодил в чужой перемет, а они вот они.

– Повезло, – сказал Гек.

Я кивнул.

– Как-то не верится, что мисс Уотсон решила тебя продать. Она же тебя любит.

– Надоть думать, деньги она любит больше. Очень многие больше прочего любят деньги.

– Только не я, – возразил Гек. – Я сказал судье, чтобы он забирал себе все деньги, которые я нашел.

– Енто сколько ж всего?

– Тысячи, – ответил Гек. – От денег одни беды. Как по-твоему, Джим?

– Откуда ж мне знать. У меня и денег-то никогда не водилося.

Гек кивнул.

Послышался выстрел, и мы распластались на земле. Подползли туда, где заканчиваются деревья, и увидели проплывающий мимо паром. На корме стоял судья Тэтчер с дочерью Бесси. Тетушка Тома Сойера, Полли, перегнулась через борт. Какой-то человек – я видел его впервые – заряжал пушечку для нового выстрела. Он поджег запал, и грохот вновь расколол воздух. Ядро плюхнулось в воду.

– Джим, зачем они это делают?

– Чтобы ваше утоплое тело всплыло на поверхность.

– Вот будет умора, если и впрямь всплывет чье-то тело, – сказал я.

– Да уж курьез, – произнес я.

– Что? – Гек посмотрел на меня.

– Говорю, он принялся за дело всерьез.

– В каком смысле?

– В каком? Гляньте-ка.

Гек обернулся, и мы оба увидели, как человек на носу опустил что-то на воду. К моему облегчению, мне удалось отвлечь Гека. Впервые за всю мою жизнь я оговорился. Видимо, это указывало на то, в каком замешательстве и тревоге я пребывал.

– Чего это? – спросил Гек.

– Я так думаю, хлеб с ртутью.

– И для чего он нужен?

– Он вроде как приведет к утоплому.

– Неужели правда?

– Белые верят в такое, об чем я понятия не имею. Вечно у них на уме всякая чепушина.

– Ты хотел сказать “чертовщина”?

– Я же и говорю. – Мы проводили взглядом паром, он скрылся за излучиной. – Они как пить дать считают, что вы померли. – И едва я это сказал, как меня вновь охватил страх. Лучше бы я в самом деле утонул в реке или ночью замерз до смерти. Ясно было одно: я должен позаботиться о том, чтобы Гек не стал тем покойником, которого они ищут. А главное – позаботиться о том, чтобы я сам не стал тем покойником, которого они ищут.