Шагали мы долго; в скрипучих ботинках, которые все-таки отыскали мне менестрели, я заработал страшные мозоли. Ноги болели так, что в конце концов я разулся и пошел босиком. Сырая земля холодила ступни и облегчала боль. Я то и дело гадал, где Гек, все ли у него в порядке, удалось ли ему сбежать от того жулья. Я догадывался, что не удалось. Если бы Гек сбежал, наверняка вернулся бы ко мне.

Мы пришли в городишко – скорее даже поселок, – где занимались главным образом заготовкой леса. Там-сям лепились друг к другу хижины, было несколько лесопилок; всюду витал едкий душок лесозаготовок. Черные мужчины пилили бревна пилами длинными и короткими, белые мужчины стояли вокруг, болтали, смеялись. У одного-двух белых в руках были кнуты. На голых спинах черных рабов виднелись следы их деятельности. Я сжал карандаш в кармане. Интересно, удастся ли мне еще когда-нибудь раздобыть бумагу.

Мы прошли городишко насквозь и остановились на противоположной окраине. Там мы принялись ставить палатки, а Эммет отправился обратно в город договариваться о выступлении.

– У этого города есть название? – спросил Большой Майк.

Тромбонист засмеялся.

– Ага. Ад. Может, Адик.

Засмеялись и все остальные.

– Вот бы сейчас в Сент-Луис, – произнес один.

– В Новый Орлеан, – подхватил другой.

– Да, в Новый Орлеан. В Новом Орлеане знают толк в развлечениях.

– Ты бывал в Новом Орлеане? – спросил меня Большой Майк.

Я покачал головой.

Он задумался.

– Обязательно съезди. Натяни бечеву потуже.

Я натянул, а он молотком забил колышек в землю.

– Я нигде никогда не бывал, – сказал я.

Он ударил по колышку еще раз-другой и выпрямился. И посмотрел на меня так, будто хотел сказать: нам разговаривать не о чем.

– Мистер Эммет хороший человек? – спросил я.

Большой Майк огляделся по сторонам.

– Пожалуй, что неплохой.

– Он говорит, вы рабства не признаваете. Это правда?

Большой Майк пожал плечами.

– А лично вы?

– У некоторых есть рабы. Кто еще будет работать? У меня рабов нет. У меня и собаки-то нету.

Когда палатки поставили, приготовили еду и кофе, вернулся Дэниел Эммет и объявил нам:

– Местечко, конечно, буйное, даже, пожалуй, жуткое. А поскольку оно лишено и вкуса, и малейшего подобия взыскательности, я почитаю осмотрительным и разумным на время сегодняшнего выступления оставить нашего нового тенора здесь.

Эммет обвел взглядом наши лица.

– Что он сейчас сказал? – уточнил тромбонист.

– Он сказал, что эти ребята, скорее всего, убьют Джима, если поймут, что он негр.

Я бы выразился иначе, но суть он передал верно.

Эммет вздохнул.

– Мы просто не можем позволить себе потерять еще одного тенора, – произнес человек, которому я задолжал сто девяносто девять концертов.

Я поймал взгляд Нормана. Он стоял неподвижно, но я чувствовал, как он качает головой.

Пока все прочие гримировались перед концертом, я собрал и вымыл посуду. Я делал рабью работу, а они мурлыкали себе под нос, пели, поправляли жилеты и воротники.

Когда все выстроились в колонну, чтобы идти в поселок, Норман взглянул на меня. Он знал. Он знал так же верно, как то, что сейчас вся труппа была чернее меня, что, когда они вернутся в лагерь, меня в нем уже не застанут. Едва они скрылись из вида под не то чтобы неприятные звуки кекуока, я взял хлеб, тесные ботинки и, к своему немалому удивлению и даже, пожалуй, стыду, блокнот в кожаном переплете, тот самый, в который Дэниел Эммет записывал свои песни, – и припустил в чащу. Беглецу нет ни большака, ни проселка, ни тропки. Я не знал, бегу ли я от Дэниела Эммета, от мысли о том, чтобы вновь оказаться в рабстве, или навстречу Геку. Я знал лишь одно: у меня есть часа два, чтобы уйти как можно дальше от менестрелей. И еще я понимал, что теперь я дважды беглый раб, которого, возможно, также разыскивают за похищение, убийство и уж конечно затем, чтобы взыскать с него долг, а теперь еще и за кражу. Но никто понятия не имел, в какую сторону я бежал: в этом я не сомневался.

И я бежал, как может бежать только раб. Раны мои болели, ноги протестовали, но я во весь дух несся по лесу, по высохшим руслам ручьев, шлепал по протокам, забирался на встречавшиеся пригорки и чуть не кубарем с них спускался. Я остановился, лишь когда уже толком не видел, куда бежать. Я поел хлеба и уснул.