Старик до того весь изменился, что даже следов не осталось от его прежнего сурового, раздражительного и замкнутого характера. Он постоянно был с ребенком, и, если ему удавалось рассмешить дитя, он весь сиял от счастья. Вся его радость и вся жизнь заключались в этом маленьком создании.

Часы с золотой цепочкой были любимою игрушкой любимца. Эта изящная вещь до того нравилась малютке, что другого ничего он не хотел. Он прижимал часы к своему ушку и любил прислушиваться к их бою. Как бы дитя ни плакало, стоило бывало дать ему часы, и оно тотчас умолкало. Даже в болезни, при больших страданиях, когда все игрушки отбрасывались им, часы эти малютка всегда с радостью держал в руках...

Таким образом, прошло полтора года. Мальчик начинал уже болтать, и кругозор его душевной деятельности понемногу расширялся. Каждый день он запоминал новое слово, возбуждавшее в его уме определенное представление того или другого из предметов. Он умел уже подражать звуку часов и выучился называть по имени владетеля их...

Однажды ночью дитя занемогло... В течение трех долгих суток три сердца разрывались от жестокой неизвестности... Наконец, неизвестность прекратилась — ребенок успокоился, погасли его голубые глазки и закрылись навсегда.

Часы старика были последнею игрушкой, которая тешила ребенка.

В настоящую минуту все трое стояли над своим дорогим маленьким покойником. Долго ни один из них не нарушал молчания. Наконец, литейщик спросил дрожащим от волнения голосом:

— Когда должна приехать погребальная карета?

— В три часа, ответил писарь.

Литейщик взглянул на свою жену и, с отчаянием заламывая руки, сказал:

— В этот час я не могу отлучиться из завода и мне нельзя будет проводить дитя мое на кладбище!

Удивление и горе выразились на лицах молодой женщины и старика.

Литейщик продолжал:

— Уже несколько дней, как мы приготавливаемся к очень большой и тяжелой работе, которой мы никогда еще не делали на фабрике. Надо вылить цилиндр весом в несколько сот центов. Жидкость уж расплавлена. Сегодня после полудня она должна быть вылита в форму. Работа эта требует, чтоб ею руководил человек опытный и хладнокровный, приготовленный ко всем неожиданным случайностям, которые могут проявиться во время дела... Я просил директора освободить меня сегодня от работы. Надо отдать ему справедливость, что он вполне признал важность моей просьбы, но тем не менее не решился меня отпустить. Он сильно опасается, что, при неосторожном ведении дела, может произойти несчастие, при котором поплатились бы жизнью несколько из моих товарищей по ремеслу, и поэтому просил меня, несмотря на все, взять руководство дела на себя, так как никому другому он доверить его не может. Ввиду большой опасности, от имени всех товарищей, директор меня просил, чтоб я обязался взять на себя это дело... Я подумал о моих сотрудниках, взвесил важность дела, где многие из них могут погибнуть, представил себе возможность катастрофы — и согласился!

Последние слова он произнес с большою грустью и опустил голову на грудь.

— Вы поступили хорошо! подтвердил старый писарь из глубины своей души.

Жена литейщика заплакала.

Павличек взглянул на свои часы и прошептал:

— Расплавленная жидкость в печи уже клокочет.

Он наклонился к мертвому ребенку, хотел что-то еще сказать, но слезы сжали ему горло... Он, рыдая, произнес несколько непонятных слов, покрыл поцелуями бледное, ледяное личико малютки, его маленькие ручки, крошечные ножки, потом стал на колени и стал молиться. Встав через минуту, он обнял свою жену, обнял старого друга, опять стал покрывать поцелуями мертвое детское тельце и, пошатываясь, как опьянелый, вышел из комнаты... В дверях он опять остановился... опять обернулся... снова вернулся к своему дитяти, еще раз его поцеловал и спешным шагом вышел, утирая дорогой слезы с лица, покрытого сажей.

Писарь между тем взял молоток.

Несчастная мать поняла, что он готовился исполнить последнее дело. Она бросилась с отчаянием на гробик и стала взывать к Богу, чтобы Он, всемогущей своею властью, возвратил дитяти его жизнь. Старик разумно понял, что материнское сердце должно было больше страдать, чем он. Он положил молоток в сторону и вывел рыдающую мать из комнаты. В кухне она упала на колени и, сложив руки, страстно начала молиться.

После этого старик вернулся опять к покойнику. Он опять взялся за молоток и гвозди, лежавшие возле, на столе, но силы ему изменили, руки опустились. Он нагляделся опять на это милое лицо ребенка, который в короткое время своей жизни своими невинными улыбками как будто чудотворной какой-то силой смирил его нрав и помирил с горечью всей жизни... Он вспомнил о минутах, когда это дитя своими розовыми пальчиками играло с его золотою цепочкой и с его часами...

При этом воспоминании он вскочил вдруг с места; внезапная мысль мелькнула в его уме. Он торопливо положил опять молоток и гвозди, дрожащими руками взял часы, отстегнул цепочку, обернул ею левую ручку малютки, в правую вложил ему часы и поцеловал дитя... затем, быстро схватив крышку, накрыл ею гробик и вбил первый гвоздь.

При ударе молотка мать вскрикнула от боли. Она хотела встать, но ноги ее не послушались.

Старый писарь между тем лихорадочно и как-то дико продолжал дальше забивать. Удары молотка его звучали то резко, то мрачно и глухо, и через несколько секунд гробик навсегда был заколочен.

Докончив свою работу, он поспешно пошел к матери ребенка и старался успокоить ее словами, исходящими из сердца верного и искреннего друга.

В три часа приехала погребальная карета.

Слуга, принесший гробик, пришел наверх, чтобы снести покойника в карету, но старик, весь одетый в черное, резко оттолкнул его. Он собственноручно понес гробик, затем вторично поднялся за матерью, осторожно ее свел по лестнице и помог сесть в погребальную карету. Потом он сел возле нее, и карета медленно поехала по направлению к Ольшанскому кладбищу.

Могучее пламя пылающего горнила наполняло духотою и озаряло багряным цветом всю фабрику в ту минуту, когда Павличек возвратился к своей работе. Толпа полунагих мастеровых обступала форму, опущенную глубоко в землю. Страшный, какой-то дикий звук, похожий на расходившуюся грозу с вихрем, стоял в воздухе. В эту минуту на заводе было в движении множество паровых машин, и бесчисленное количество молотов сильно ударяло по расплавленному железу. Ежеминутно белые клубы пара с оглушающим писком вылетали из машин то там, то здесь. Дико трещало адское пламя, плавящее железо — пламя, которым овладела воля человека и которое покорно служило его намерениям и целям.

Павличек, оглянувшись вокруг себя, поздоровался с товарищами, снял верхнюю одежду и жилет, принялся осторожно и внимательно осматривать приготовленную форму. Затем он взошел по лестнице наверх и взглянул в котлище, прямо в тот палящий, страшный жар, которым несло от расплавленного металла, цвет которого перешел от красного уж в совершенно белый. Он засмотрелся на пылающую жидкость. Пот от сильного жара начал сочиться на его лице и смешивался со слезами, поминутно набегавшими на его глаза. Просмотрев внимательно все приготовления, он распределил работу и дал сигнал. Подобно лаве, стремящейся из вулкана, понеслась из плавильни красноватобелая масса расплавленного металла. Она валила по графитному желобу и тяжело, со страшным треском и шумом, падала на дно формы, из которой начал подыматься клубом белый пар.

От сильного жара лица мастеровых были багровокрасные. Они все молча и спокойно смотрели на работу. Спокойным и хладнокровным также был или, по крайней мере, старался быть Павличек, который поочередно смотрел то на жидкий несущийся металл, то на клубы пара, валившие из формы.

В этом паре ему представлялись разные фигуры: он видел в нем ясно и отчетливо личико своего ребенка то ясным и веселым, каким он был при жизни, то бледным с таинственной, сосредоточенной улыбкой, каким застыл он в минуту смерти.

— Жарко! твердили беспрестанно все мастеровые.

— Очень жарко! повторил за ними Павличек, отворачиваясь от клубов пара, и душа его вдруг вся вздрогнула при мысли: «теперь опускают, быть может, дитя мое в могилу!«.

Много времени прошло, пока форма наполнилась вся до краев жидким металлом. Все обошлось благополучно. Масса, не изменяя своего направления, протекла по желобу, и форма не лопнула нигде от сильного напора.

Удостоверившись тщательным осмотром, что дело удалось вполне, Павличек известил директора и пошел домой.

Прежде его встречала дома улыбка мальчика, теперь встретили его два грустные, горем убитые, лица.

Последовал тяжелый, мрачный, бесконечно длинный вечер, а за ним ужасная, мучительная ночь без сна, полная видений, призраков, худших, чем все сновидения на свете...

Несколько дней спустя после похорон Павличек обратил внимание, что на жилете друга не было золотой цепочки, а опять торчал гарусный шнурок.

Молодая женщина также заметила, что старик стал носить медные часы.

Муж и жена напрасно ломали себе голову, стараясь угадать — куда могли исчезнуть часы с драгоценной цепочкой.

Несколько месяцев спустя они решились, наконец, задать этот вопрос своему другу, который стал нервным и молчаливым, каким был прежде.

Старый писарь не ответил им ни слова и только пожал плечами.