Я всплывала из темноты медленно, словно поднимаясь со дна глубокого озера. Сначала пришли звуки — тихие, успокаивающие. Где-то далеко капала вода, мерно, ритмично. Кто-то дышал рядом, тяжело, с легким присвистом на выдохе. Скрипнула половица, кто-то осторожно двигался по комнате.

Потом вернулись ощущения. Мягкость под спиной — кровать, родная, знакомая. Тяжесть одеяла на груди. Тепло в комнате, не жаркое, но приятное. И запах сухих трав, которыми Тара всегда перестилала белье, и чего-то еще. Мужского одеколона? Нет, не совсем. Скорее запах книжной пыли, старого пергамента и… магии. Того неуловимого озонового привкуса, который всегда окружал сильных магов.

Веки были тяжелыми, словно к ресницам подвесили гирьки. Я попыталась их приподнять и с третьей попытки преуспела. Свет просочился сквозь узкую щелку, размытый, туманный. Я заморгала, фокусируя зрение.

Первое, что я увидела потолок. Деревянные балки, потемневшие от времени, с сучками и трещинами, которые я изучила за недели жизни здесь. Знакомый потолок моей спальни в харчевне. Дома.

Я медленно повернула голову налево. Движение далось на удивление легко. Боль, та всепоглощающая, жгучая боль, что терзала меня после активации голема, ушла. Осталась лишь тупая, ноющая ломота в мышцах, словно я два дня подряд таскала мешки с мукой. Неприятно, но терпимо.

И увидела его.

Сорен сидел в старом кресле, которое обычно стояло в углу и служило вешалкой для одежды. Кто-то, видимо Тара, придвинул его к моей кровати. Маг-инквизитор спал, откинувшись на высокую спинку, голова склонилась набок, одна рука безвольно свисала с подлокотника, вторая лежала на груди.

Он выглядел… человечным. Без своей обычной маски холодной отстраненности, без напряжения, которое всегда читалось в плечах и сжатых челюстях. Лицо было расслабленным, почти мягким. Волосы растрепались, одна прядь упала на лоб. На щеке виднелась красная полоса от складки рубашки, видимо он спал здесь давно, в неудобной позе.

Темные круги под глазами. Легкая небритость, необычная для всегда безупречного Сорена. Рубашка мятая, расстегнутая у ворота, рукава закатаны до локтей.

Сколько он здесь просидел? День? Два?

Я перевела взгляд направо и замерла.

На второй кровати спали орчанка и мальчик. Тара лежала на спине, одна рука закинута за голову, вторая обнимала Лукаса. Мальчик свернулся калачиком рядом с ней, уткнувшись лицом ей в плечо. Они были полностью одетые, поверх одеяла, словно прилегли на минутку и заснули, не раздеваясь.

Они не отходили от меня. Все трое. Ждали, пока я проснусь.

Что-то сжалось в груди, теплое и болезненное одновременно. В прошлой жизни, когда я, Екатерина, болела гриппом и лежала неделю в пустой квартире, никто не пришел. Ни подруг, ни коллег. Только телефонные звонки с работы: когда выйдешь? Здесь, в этом странном мире, у меня была семья. Не по крови, но по выбору. И это было… больше, чем я могла выразить словами.

Я попыталась сесть. Мышцы запротестовали, но подчинились. Медленно, осторожно, я приподнялась на локтях, потом на руках, и наконец села, откинувшись на подушки, прислоненные к спинке кровати.

Движение разбудило Сорена. Его серебристо-серые глаза распахнулись мгновенно, без той размытости, что бывает после пробуждения. Военный рефлекс, способность просыпаться полностью и сразу.

Увидев меня, его лицо преобразилось. Облегчение, чистое и безграничное, промелькнуло в глазах раньше, чем он успел натянуть привычную маску. Губы дрогнули в подобии улыбки.

— Ты проснулась, — голос был хриплым от недосыпа, но теплым. — Как ты себя чувствуешь?

— Живой, — прошептала я. — Как долго я спала?

— Два дня, — Сорен потянулся, и я услышала, как захрустели затекшие позвонки. — Торбар говорил, что это нормально. Твоему телу нужно было восстановиться.

Два дня. Целых два дня провалившись в небытие. И он сидел здесь, охраняя мой сон.

— Ты… — я замялась, подбирая слова. — Ты все это время здесь?

— Не все, — он провел рукой по лицу, разгоняя остатки сна. — Я уходил по делам. Отчитывался перед Советом. Отгонял любопытных. Но возвращался. Тара и Лукас тоже. Мы… договорились дежурить по очереди. Чтобы ты не просыпалась одна.

Что-то горячее подступило к горлу, и я быстро отвела взгляд, чтобы он не видел выступивших слез.

— Спасибо.

— Не за что, — он наклонился вперед, локти на коленях, внимательно изучая мое лицо. — Мей, правда, как ты? Боль? Головокружение? Тошнота?

Я прислушалась к себе. Тело было слабым, это точно. Руки дрожали, когда я попыталась сжать одеяло в кулак. Голова была ясной, но какой-то… пустой. Словно из нее вычерпали что-то важное, оставив полость. Магию? Наверное.

— Слабость, — честно ответила я. — И странное ощущение… пустоты. Как будто часть меня отсутствует.

Сорен кивнул, словно ожидал этого.

— Твои магические каналы истощены. Торбар говорил, что они восстановятся, но не скоро. Недели, может месяцы. А пока… — он замялся. — Тебе нельзя использовать магию. Вообще. Даже касаться механизмов опасно.

Не касаться механизмов. Моих верных помощников, что стали частью жизни. Мысль была пугающей, но я понимала логику. Пустой кувшин не может лить воду.

Шорох на второй кровати заставил нас обоих обернуться. Тара открыла глаза, сразу, резко, как Сорен. Воин. Ее взгляд метнулся ко мне, и лицо озарилось такой радостью, что захотелось снова заплакать.

— Мей! — она осторожно высвободилась из-под Лукаса, стараясь не разбудить мальчика, и в три прыжка пересекла комнату. — Ты… как ты?

— Проснулась, — я попыталась улыбнуться. — И рада вас видеть.

Тара присела на край моей кровати, схватила мою руку и сжала так крепко, что стало почти больно. Ее карие глаза блестели влагой.

— Я думала… когда ты не просыпалась вчера весь день… Торбар говорил, что это нормально, но я боялась, что…

— Я здесь, — я сжала ее пальцы в ответ. — Живая и уже почти здоровая.

— Почти — ключевое слово, — Тара фыркнула, но улыбалась. — Ты выглядишь как выжатая тряпка. Бледная, тощая. Тебе нужно есть. Много есть.

— Согласна, — я вдруг почувствовала, как желудок предательски заурчал. — Я голодна как волчица.

— Вот и отлично! — Тара вскочила. — Я приготовлю завтрак. Бульон, кашу, может яичницу. Ты должна набираться сил.

Она направилась к двери, но остановилась у кровати, где спал Лукас. Наклонилась, осторожно потрясла мальчика за плечо.

— Лукас. Просыпайся, малыш. Мей очнулась.

Мальчик застонал, попытался зарыться глубже в подушку, но Тара была настойчива. Еще одно легкое потряхивание, и он неохотно разлепил веки.

— Уже утро? — пробормотал он сонно. Потом его мозг, видимо, обработал слова Тары. Глаза распахнулись. — Мей⁈

Он вскочил так резко, что чуть не упал с кровати, но Тара подхватила. Мальчик бросился ко мне, глаза горели радостью и облегчением.

— Ты проснулась! Ты правда проснулась!

— Правда, — я протянула руку, и он схватил ее, сжал обеими ладошками. — Как ты, Лукас? Все хорошо?

— Да! Я помогал Таре! Мы по очереди сидели с тобой! Я читал тебе книгу, которую нашел в твоем кабинете. Про рыцарей. Думал, может быть, ты слышишь. Тара говорила, что людям в глубоком сне иногда снятся голоса.

Сердце сжалось. Этот ребенок, переживший такое, находил силы заботиться обо мне.

— Я не слышала, — призналась я. — Но само то, что ты был рядом, помогало. Правда.

Лукас просиял.

— Идем, — Тара взъерошила ему волосы. — Поможешь мне на кухне. Дадим Мей одеться и привести себя в порядок.

Они вышли, оставив дверь приоткрытой. Сорен поднялся из кресла, размяв затекшие мышцы.

— Я тоже оставлю тебя, — сказал он. — Но если что-то понадобится, просто позови. Я буду внизу.

— Сорен, — окликнула я, когда он направился к двери. Он обернулся. — Спасибо. За то, что остался. За то, что… заботился.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул.

— Всегда, — просто сказал он и вышел…

Одеться оказалось сложнее, чем я думала. Руки тряслись, пальцы не слушались. Простая рубашка надевалась целую вечность, пуговицы никак не хотели попадать в петли. К тому времени, как я натянула штаны и сапоги, лоб покрылся испариной.

Я подошла к маленькому зеркалу на стене и замерла.

Отражение было… шокирующим. Лицо осунулось, скулы стали резче. Под глазами залегли темные тени. Кожа была бледной, почти прозрачной, с нездоровым синеватым оттенком. Губы потрескались.

Но хуже всего были глаза. В них появилось что-то… древнее. Уставшее. Словно я постарела на десять лет за эти два дня.

Я попыталась пригладить волосы, но быстро сдалась. Тара права, сначала мне нужно поесть.

Спуститься по лестнице было испытанием. Каждая ступенька требовала концентрации. Я держалась за перила обеими руками, медленно, осторожно ставя ноги. Внизу слышались голоса, звон посуды, аппетитные запахи готовящейся еды.

Когда я добралась до кухни, меня встретила картина домашнего уюта.

Тара колдовала у печи, помешивая что-то в большом чугунном котле. Лукас сидел за столом, сосредоточенно нарезая хлеб — толстые, неровные ломти, но старался изо всех сил. Сорен стоял у окна с кружкой в руках, смотрел на площадь, но обернулся, услышав мои шаги.

И повсюду работали механизмы.

«Толстяк Блин» довольно пыхтел в своем углу, его массивные крюки медленно, ритмично вращались в чаше, где замешивалось тесто. «Паучок-Мойщик» позвякивал в тазу, старательно оттирая застарелую грязь с какой-то сковородки. «Ветошкин» семенил по полу, его маленький совок собирал крошки и пыль. Даже «Жук-Крошитель» стоял на столе, готовый к работе, его бронзовая спинка поблескивала в утреннем свете.

Они не замолкли при моем появлении. Не замерли, притворяясь неодушевленными предметами. Они продолжали работать, наполняя кухню своими звуками — скрипом, пыхтением, тихим позвякиванием. И эти звуки были… домом. Живым, дышащим домом, где каждый механизм был частью большой семьи.

— Мей! — Тара обернулась, увидела меня в дверях. — Ты спустилась! Одна! Я думала, ты позовешь кого-нибудь из нас.

— Справилась, — я осторожно прошла к столу и опустилась на скамью. Даже этот короткий путь отнял последние силы. — Но лучше сяду.

Сорен подошел, поставил свою кружку передо мной.

— Чай. Горячий, с медом. Пей.

Я благодарно обхватила кружку обеими руками, наслаждаясь теплом. Сделала глоток. Вкус был насыщенным, сладким, с легкой горчинкой каких-то трав. Жидкость согрела изнутри, разогнала остатки сонной одури.

Лукас придвинул ко мне тарелку с хлебом. Его маленькое лицо светилось гордостью.

— Я сам нарезал!

— Отличная работа, — я взяла один ломоть, откусила. Хлеб был свежим, еще теплым, с хрустящей корочкой. — Очень вкусно.

Мальчик расцвел от похвалы.

Тара принесла к столу большую миску с дымящейся кашей — овсяной, судя по виду, с добавлением сухофруктов и орехов. Следом тарелка с яичницей, простой, но ароматной. И чугунок с бульоном — прозрачным, золотистым, от которого поднимался пар.

— Ешь, — скомандовала она, усаживаясь напротив. — Все. До последней крошки.

Я не спорила. Первая ложка каши показалась нектаром богов. Теплая, сладкая, с приятной текстурой. Я ела медленно, смакуя каждый кусок, и с каждой ложкой чувствовала, как возвращаются силы. Желудок, пустой двое суток, благодарно принимал пищу.

Сорен сел рядом с Лукасом, взял свою тарелку. Я заметила, что и его порция была внушительной, видимо, Тара решила откормить всех истощенных обитателей харчевни.

Мы ели молча первые несколько минут, каждый погруженный в свои мысли. Атмосфера была… странной. Неловкой, но теплой. Словно мы были семьей, которая только учится быть семьей. Пока не знает всех привычек друг друга, всех слов и жестов. Но старается. Искренне старается.

«Толстяк Блин» закончил замес и издал характерное довольное сопение. Латунный шарик на его «макушке» подпрыгнул с веселым «Дзынь!», сигнализируя о готовности. Лукас вздрогнул от неожиданности, потом рассмеялся.

— Он и правда как живой! — воскликнул мальчик, глядя на механизм с восторгом. — Можно к нему подойти? Поближе посмотреть?

Тара посмотрела на меня вопросительно. Я кивнула.

— Можно. Но осторожно. Он дружелюбный, но не любит резких движений. И не трогай крюки, когда они работают.

Лукас подскочил и осторожно приблизился к «Толстяку». Встал рядом, вытянув шею, пытаясь заглянуть в чашу с тестом. Механизм, словно почувствовав внимание, тихо пыхнул и слегка повернул «голову» в сторону мальчика. Лукас ахнул.

— Он меня видит!

— Не совсем, — объяснила я. — Скорее… чувствует. У него нет глаз, но есть что-то вроде осязания. Он знает, что рядом кто-то есть.

— Это здорово, — прошептал Лукас, протягивая руку, но не касаясь. Просто держа ладонь в паре сантиметров от теплого чугунного бока. — Я никогда такого не видел.

Сорен тоже наблюдал за механизмами, и в его глазах читался неподдельный интерес. Любопытство ученого, изучающего что-то новое и восхитительное.

— Они действительно работают без команд? — спросил он. — Самостоятельно?

— Не совсем самостоятельно, — я отхлебнула бульона, наслаждаясь насыщенным вкусом. — Мой отец вложил в них базовые программы. Последовательности действий. «Толстяк» знает, как замешивать тесто. «Паучок» знает, как мыть посуду. Но они нуждаются в периодической… активации. В прикосновении техномага, чтобы запустить процесс, а далее они работают на силе любой из стихий.

— А сейчас? — Лукас кивнул на работающие механизмы. — Чью силу они взяли?

Тара фыркнула.

— Маги. К Сорену два дня назад приходили. Сообщили, что Совет дал разрешение. Один из них, молодой огневик, Эйдан кажется, попросил показать механизмы. Был в восторге, как ребенок в лавке с игрушками. Коснулся «Паучка», думал, он просто лежит. А он ожил! Парень чуть в обморок не упал.

Мы доели завтрак. Я чувствовала себя насыщенной впервые за долгое время. Не просто полным желудком. Насыщенной душой. Теплом этой кухни, этих людей, этих механизмов, которые были больше, чем просто инструментами.