27 июня 1859 года

Утром я снова встал рано. Вчера вечером дорисовать карты так и не удалось. И работа это не быстрая — надо много мелких деталей прорисовать, особенно где картинки, да и вначале пришлось повозиться, разрезая плотные листы купленного в Дубовке ватмана, чтобы карты получились абсолютно одинаковыми. А там и Корней баню натопил, которую я точно пропускать не хотел.

Водные процедуры начались с того, что Пелагея вынесла мне таз в том самом платье, что ей Маргарита Игоревна пошила.

— Ну и зачем? — спросил я у нее, тщательно стараясь не смотреть в вырез на груди.

— Так барин, — потупила девка взгляд, — вчерась же мылись все. И сарафаны я все постирала, сушатся еще. Как подсохнут, обратно переоденусь.

— Маме на глаза в таком наряде постарайся не попадаться, она тебя и так не любит, — вздохнул я.

После чего все же дал ей себя облить и стал растираться полотенцем. В окнах дома заметил любопытные глазенки младших братьев, что прилипли к окну вовсю пялясь на Пелагею. Еще бы! Для них тоже дивно ее платье выглядит. И вот уж кто точно все маме доложит. Надо бы их опередить, а то девке снова достанется на ровном месте.

Закончив с зарядкой, я поспешил в дом. И как раз застал картину, как Пелагея стояла перед мамой чуть не плача, а та шипела на нее, выговаривая за внешний вид. Вот как знал! Надо было раньше завершать свои занятия.

— … да как ты посмела в таком непотребстве по дому моему ходить? Живо снимай! — расслышал я последние слова мамы.

— И пускай ходит голой? — хмыкнул я. — Другой одежды у нее нет, вся на веревках.

— Пускай в мокром ходит! — огрызнулась мама, метая грозные взгляды то на девку, то на меня.

— А если простудится? И сляжет? Как Аким? Снова потом капитану платить? И пойдет слух на всю округу — что мы дворовых слуг примучиваем.

— Да чего же ты ее все защищаешь-то? — всплеснула руками мать. — Уж не влюбился ли?

— Просто я умею брать на себя ответственность за свои деяния, — спокойно ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Вы меня такому научили, да в училище о том же говорили, — соврал я, не поморщившись, так как ничего подобного не помнил. — Платье это — по моему заказу для нее сшили. И бранить ее, это бранить меня. Если тебе не нравится, скажи мне. К тому же Пелагея — моя служанка, помнишь же об этом? И я несу полную ответственность и за ее внешний вид, и за ее деяния.

— Что ж… — медленно произнесла мама, — коли так, тогда Роман вот тебе мой сказ — я не хочу видеть ее в доме, пока на ней это непотребство!

— Она и не будет здесь ходить свыше необходимого, — кивнул я примирительно. — Только в моей комнате уберется, да и все. К обеду, думаю, у нее все досохнет и она переоденется.

На этом вопрос был закрыт, но настроение испорчено. К завтраку и отец вышел, но не из родительской спальни, как я думал, а из кабинета.

— Старост потребно созвать, — обронил он, как мы поели и на меня посмотрел. — Думал я над твоей задумкой — коноплю высадить. У них надо спросить, сколько семян имеется, да земли под рассаду. Ну и конюха нам надобно нового. Да о том, сколько заготовлено сена, узнать. Ольга Алексеевна, — повернулся он маме, — отправите вестового к Уваровым? Хочу завтра Леонида Валерьевича навестить.

— Хорошо, Сергей Александрович, — спокойно ответила та.

— Как вы здесь без нас неделю провели-то? — вздохнул отец, впервые показав неловкость.

Все же об этом надо было вчера спрашивать, сразу по приезду, но внезапный разговор с князем Беловым выбил его из колеи. Как и мое поведение.

— Спасибо, все было ровно. Об Акиме вы и сами уже знаете.

— Ну не сердись, любовь моя, — снова вздохнул отец, положив свою ладонь на руку мамы. — Каюсь, повел я себя вчера в высшей степени безобразно.

Мама после этих слов смягчилась и даже слабо улыбнулась.

— Все хорошо, Сергей Александрович. А сейчас и того лучше.

— Нам с Романом на этой неделе снова придется в Дубовку съездить. А потом и в Царицын. Дело мы большое задумали, сама ведаешь о том, придется помотаться, пока все не сладим.

— Ничего страшного в том нет.

Успокоенный, отец обратил внимание и на младших детей. Уже у них стал расспрашивать, чем занимались в наше отсутствие. Корнея-то не было, чтобы мальчишек по утрам гонять. Те отвечали, что их маменька гоняла — счету учила, да чистописанию. А вот сама мама переключилась на меня.

— Что это за чудная рубаха на тебе утром была? Да и сейчас обувь интересную надел.

— Рубаху сшили по моему заказу. Удобно в ней заниматься. Как и обувь, но ту взял, чтобы по дому ходить. У отца, вон, такая же. Всунул в нее ногу, и пошел. Даже нагибаться не надо.

— Нам тогда тоже привезите в следующий раз, — тут же оценила удобство мама. — Мерки я вам дам. А платье это… — тут она поджала недовольно губы, — для служанки твоей, тоже ты нашел? Где только такое непотребство и шьют-то…

— Сделано по моему заказу и идее, — подтвердил я, что в прошлый раз не оговорка то была, от чего глаза мамы удивленно расширились. — Как и рубаха, и обувь. Ее кстати «тапками» решил назвать.

— Почему?

— Так, топаем же мы ногами в них. Слышала, как они шлепают?

— Ну так шлепками и назвал бы, — рассмеялась мама.

— Можно и шлепки, — улыбнулся я в ответ, радуясь, что удалось соскочить с темы про платье Пелагеи.

Через несколько минут отец отправил близнецов искать Корнея, чтобы тот возобновил занятия с ними. Люду мама увела в комнату, после чего мы остались с ним вдвоем.

— Евдокия! — крикнул отец, пока мы шли в кабинет.

— Да, сударь, — выскочила служанка из столовой, где убирала за нами тарелки.

— Еремея зови, — приказал он ей на ходу, через мгновение зайдя в кабинет и упав в свое кресло.

Я присел там же на стул.

— Вот что, — тяжело начал отец, раскуривая сигарету. — Не будем старост созывать. Сам сегодня объедешь наши деревни — посмотри, сколько сена собрали, узнай, чем души дышат. И пущай каждый староста по коню и мужику даст. Надо уже у Софьи наш инструмент забирать. Завтра Леонида Валерьевича навестим. Обещались же, итак уже опаздываем. И надо бы все же тебе помолвку устроить. Чтобы ни у кого дурных мыслей не возникало, что ты с девкой можешь из дома родного убежать. Али еще чего дурное совершить. Понял меня? — положив локти на стол и облокотившись на него, вперил он в меня взгляд.

— И с кем же? — напрягся я.

Мне такой поворот совсем не нравился.

— Да хоть бы и с Валентиной, раз уж тебе Кристина не по нраву, — пожал плечами папа.

— А если позже гораздо лучше партия подвернется?

— И где ты ее найдешь? — хмыкнул отец, откинувшись обратно на спинку кресла.

— В Дубовке. В Царицыне. Россия большая, — пожал я плечами.

— И покинешь отчий дом?

— Зачем? Это же жена в дом мужа переезжает, а не наоборот.

— Да я не о том, — отмахнулся отец, — чтобы там их найти, невест этих, надобно отсюда уехать. И для чего? Что ты там забыл?

— Так мне все одно придется для написания портретов в дома заказчиков ездить, — парировал я. — А кто такие портреты будет заказывать, как не дворяне, да купцы видные?

— Хмм, — задумался отец, — о том я не подумал. Ладно, даю тебе год. Ежели не найдешь себе за это время невесту, потом я сам за твое сватовство возьмусь.

— Чего ты так торопишь меня? Сам чай не в шестнадцать лет женился.

— Так я про женитьбу и не говорю. Про помолвку лишь.

— И ее легко расторгнуть, если нужно?

Отец нахмурился. Затем встал из-за стола и подошел к окну.

— Тревожит меня твое поведение, — ответил он, не глядя на меня. — Опосля того, как господь памяти тебя лишил, изменился ты, Рома. Сильно. Раньше — слушался и слова поперек не давал. А сейчас…

Откровения отца задели меня. Я-то уж думал, что он принял меня и забыл о потере мной памяти. Зря, как оказывается. Беспокоит это его. Так еще и мне по больному бьет! Я сам стараюсь о прошлой жизни не думать. Иначе на стенку полезу от мыслей тревожных. За маму в первую очередь, что там — в будущем — осталась.

— Если я не буду свое мнение иметь, то разве стану хорошим хозяином после тебя? Разве ты во всем деда слушался?

Помолчав, отец нехотя кивнул.

— Твоя правда. Ладно, оставим пока этот разговор. Вон, уже и Еремей идет.

Староста деревни зашел в кабинет через пять минут. Глубоко поклонился сначала отцу, затем уже не так низко и мне, после чего с выжиданием остался стоять.

— Мне конюх нужен, — без предисловий начал отец. — Но чтоб не как Аким. Бабам под юбки не лез, в спиртном меру знал, да умел язык на замке держать. Ну и за лошадьми уход держал достойный. Есть в деревне такие?

— Есть, как не быть барин. Да взять хотя бы моего второго сына — Митрофана. И за юбками не волочится, жинку давно уж имеет, и хмельное пьет лишь по праздникам и в меру, да и лошадей у нашей деревни всех обихаживает. Роды у них, опять же, без Митрофана не обходятся. Коли надо помочь лошадке ожеребиться — сразу его зовут! Рука у него в этом деле легкая, барин.

— И ты мне предлагаешь своего сына? — усмехнулся отец. — Такого справного, что тебе самому надобен должен быть. И от жинки его отрываешь. Еще небось он и деток имеет?

— Как же не быть. Двое у него, — кивнул Еремей.

— Вот. Без кормильца собственных внуков оставить хочешь? За что ты так на него взъелся-то?

— Да как можно, барин? — упал на колени староста. — Люблю я его, души не чаю!

— Ну и зачем тогда мне отдать хочешь в конюхи? За хозяйством следить он не сможет. С жинкой и детками меньше видеться будет. И платить я ему буду месячину, с которой ему оброк еще придется отстегивать. Так за что ты ему такую долю пророчишь?

Я слушал отца и понимал, что мне бы и в голову не пришло обо всех этих тонкостях спросить. Даже не представляю, насколько может сказаться на семье крестьянина потеря мужика. А отец — сразу просек, что что-то нечисто.

— На язык он остер шибко, — признался староста. — И частушки любит колкие про всех говорить. К месту и без. Сочиняет их на лету. Да такие обидные, что бьют его смертным боем, а он никак не уймется. Ежели бы не его полезность, так давно и удавили бы где-то по-тихому. Ну и на праздники он один из первых скоморохов у нас. Так как он — никто на дудочке играть не может! Аж за душу берет. Боюсь я за него, барин, что не удержатся мужики однажды. Рука у некоторых тяжелая, а Митрофан статью в меня пошел, — развел Еремей руки.

Я оглядел старика. Худой, низкий — ниже меня почти на полголовы, руки тонкие. Понятно, что силы в нем немного.

— Ты же сказывал, что он язык на замке держать может? — удивился отец.

— Дык, то про тайны я сказывал. Да и вас он никогда не поносил. Как же можно⁈ Но вот есть у него причуда — недостатки людские высмеивать. И ничего с этим поделать нельзя, — вздохнул горько старик.

— Ладно, зови своего Митрофана, — нехотя кивнул отец. — Посмотрю на него. И сам возвращайся, разговор еще не окончен.

— Я пока до Корнея схожу, — встал я со стула, — скажу, чтобы он мне лошадь запряг.

Отец лишь махнул рукой. Мужик нашелся на заднем дворе. Мальчишки под его приглядом делали упражнения, а он продолжил обкапывать плодоносные деревья. Все же никто ему прошлого приказа, подготовить мне площадку под занятия, не отменял.

— Корней, мне конь нужен. Отец отправляет деревни объехать.

— Заседлаю, барин, — кивнул он. — Если позволите, сейчас деревце пересажу и тут же все исполню.

— Хорошо, я пока у отца буду. Кстати, ты Митрофана, сына старосты, знаешь?

— Видел, — кивнул он. — Скоморох знатный, да и ну дудочке играть горазд.

— Еремей его конюхом к нам пророчит. Что думаешь, выйдет из него толк?

— С лошадьми он любо дорого обращается, — подтвердил слова старосты мужик, — но язык у него — что помело, — нахмурился он. — Уж не серчайте, ежели я ему укорот давать за это буду.

— Я предупрежу отца.

Когда я вернулся в кабинет, староста еще не пришел. Тут же и рассказал папе о просьбе Корнея.

— Вот как? — нахмурился отец.

На его лице появилось выражение из разряда «и хочется, и колется». Вроде и конюх справный нужен, и в этом плане Митрофан нам по всем статьям подходит. А с другой — язык мужика и подвести нас может в самый не подходящий момент.

— Давай его на испытательный срок возьмем, — предложил я. — Пускай пару недель у нас поработает. Если его колкости лишь против слуг да крестьян направлены, да вреда нам от них не будет, то и ладно. И Корнею разрешим ему бока мять изредка, для острастки, чтобы не наглел.

— Добре, — кивнул отец, и у него словно груз с плеч упал. — Так и поступим.

После этого я уточнил, как называются наши деревни, где они расположены — а то я лишь те, что по дороге в Дубовку видел, да спросил имена старост. Когда отец мне все рассказал, как раз и Еремей с сыном прибыли.

Митрофан был почти полной копией своего отца, только моложе. И борода у него не русая с проседью, как у Еремея, а рыжая, а взгляд с небольшим прищуром, что придавало ему хитрое выражение.

— Отец твой прочит тебя мне в конюхи, заместо Акима, — сказал ему мой папа, — а ты сам что скажешь?

— Как прикажете, барин, — поклонился мужик, — в конюхи — так в конюхи.

— Ежели откажешься, неволить не буду. Знаю, что у тебя жинка с детками малыми.

Митрофан покосился на отца, но все равно снова подтвердил, что отказываться не будет.

— Что ж. Беру тебя с испытательным сроком. Ежели не понравишься, верну обратно. До того пока так и будешь крепостным числиться.

— А долго энтот срок-то будет, барин? — осторожно поинтересовался Митрофан.

— До месяца. Могу и раньше перевести, коли нареканий к тебе не будет.

Больше вопросов у мужика не было, и отец отправил его вещи свои в комнату к Корнею переносить, да семью «обрадовать». Я тоже задерживаться не стал. Взял свой портфель учебный, кинул в него тетрадку с чистыми листами, канцелярию, да и пошел к Корнею. Тот уже ждал меня в конюшне. Лошадь еще не была оседлана, но много времени у мужика на это не ушло.

— Подсоби, — попросил я его, когда к седлу приторочил портфель.

С помощью Корнея я довольно быстро вскочил в седло и натянул поводья. Лошадью всхрапнула и стала пятиться.

— Полегче, барин, — сказал мужик, — она смирная, лютовать с ней не надо.

Ну не говорить же ему, что я первый раз в седле и понятия не имею, как на ней ездить? Хорошо хоть со стороны недавно видел, как князь со своей лошадью управлялся. Потянув поводья вправо, я добился того, что лошадь развернулась к выходу из конюшни, после чего не сильно ударил ее пятками по бокам. Вроде сделал все верно, потому как он перешла на шаг, и вскоре я уже выезжал на дорогу.

Первое время было непривычно. Особенно было неудобно для задницы. Если ехать шагом — еще туда-сюда, но стоило чуть ее пришпорить, как круп лошади бил снизу, меня подбрасывало, а спина животного уходила вниз… чтобы через мгновение вернуться обратно — ровно тогда, как я под своим собственным весом опускался обратно. Требовалась сноровка, чтобы поймать этот ритм, упираясь ногами в стремя. Чую, когда вернусь, сидеть без болевых ощущений я не смогу.

* * *

— Еремей Трофимыч, да за что же вы мужа моего, сына своего в конюхи отдаете⁈ — ворвалась к старосте женщина.

Серафима была такой же худенькой, как и Митрофан, и не менее бойкой на язык. Только и разницы, что она никогда первой никому колкости не говорила, зато отпор такой могла дать, что сам не рад будешь. Вот ее никто и не трогал. Но если уж пошла в атаку — то тут лишь молчать оставалось, или признавать свою вину и извиняться. Этого разговора Еремей ждал, знал, что Серафима вопросы задавать будет, и уже подготовился. Но даже несмотря на это, при звуках голоса женщины аж вздрогнул.

— Сына я своего спасаю, — буркнул староста. — Забыла, как его мужики охаживали в всесвятское воскресенье? Как он день следующий с лавки встать не мог? Али не жалко тебе его?

— Ты мне, Еремей Трофимыч, зубы то не заговаривай! — возмутилась баба. — Помню я все. Да токмо — надел то наш, кому теперича достанется? Без Митрофанушки моего некому его обхаживать. Да я бы и сама могла, так ведь вой на всю деревню поднимется! Что мы с Егоркой и Варварой зимой снедать будем? Как жить дальше?

— Никого общество без помощи не оставляло никогда. И вас не оставим и на улицу не погоним. Не нагнетай!

— Ага, зато приживалкой меня обзовут, этого вы хотите? А Варварушке как приданое собирать? А Егорку кто учить будет землю поднимать?

— Иван есть, он всему научит. Да ты все и сама знаешь, чего воешь-то⁈ — возмутился старик. — Али мы не семья? Не бросим, и Митрофан то знает. Коли ты бы знала, барин предлагал ему отказаться, но он же сам согласие дал. Вот и подумай, а уж не от тебя ли он сбежать решился?

— Значит, я плохая баба? — прищурилась Серафима. — Зато ты, Еремей Трофимыч, мужик хоть куда! И жена твоя такая радая, что у колодца постоянно о том талдычит. Все уши уже прожужжала, какой ты сильный да могучий. Как Муромец из былин — тоже на печи лежишь, часа своего ждешь! — с сарказмом плюнула женщина. — А ум-то твой так светел, что…

— Хватит! — оборвал ее староста. — Барин свое слово сказал, а Митрофан не отказывался. У него и спрашивай, почему он согласился, а меня — не трожь.

— Но ведь ты барину-то предложил его в конюхи взять? — не сдавалась Серафима.

— И что? Я сказал — мне сын живой нужен. Пусть и конюхом, но — живой!

— Как Аким? — поджала задрожавшие губы баба.

— Так вот чего тебя трясет, — понятливо кивнул старик. — Не переживай, ежели Митрофан сам какую провинность не заработает, никто его попусту там сечь не будет.

— Так вы ведь знаете его, — рухнула на лавку женщина, — не удержит он язык за зубами. Тут-то в деревне ладно — ну били его мужики, и что? А если он про барина или его семью что скажет? А даже если не скажет, а тем лишь привидится чего нехорошее? Тоже ведь плетью забьют.

— Знаю я Митрофана, сын все же мой, — глухо обронил Еремей. — Потому и уверен — дурного про барина и его семью он ничего не скажет. И этого мне достаточно, чтобы быть покойным за него. Зато про деревенских сможет теперь без опаски болтать. Дворового слугу забивать до того, что тот встать не может день, никто не решится.

* * *

Митрофан с интересом осматривал «свои» новые владения. Конюшня у барина была на зависть всей деревне. Тут и стойла по уму сделаны, и сбруя не чета крестьянской, да и сами лошади — холеные, зерном да морковкой выкормленные. Но было видно, что в последние дни за ними никто не следил. Так — только корм давали, и все. Грива не вычесана, да и в конюшне яблок конских хватает. Но это дело поправимое.

— А чего лошадей только две? — спросил Митрофан у проходящего мимо Корнея. — Аким хвастался, что за тремя ухаживает.

— Молодой барин по делам уехал, — ответил лениво мужик. — К вечеру должен вернуться.

Тут от поместья к веревкам с развешенным бельем быстро пробежала молодая девка в чудном наряде. Митрофан таких никогда и не видывал. Телеса чуть ли не вываливаются. Мужику сразу стало понятно, кто это такая — молодая служанка их барина, из-за которой Аким и получил плетей.

— Смотрю, Пелагейка так грудью своей колыхала, что Акимушка наш чуть ли не в обморочек упал, а потом и шею повредил — не чаял глаз отвести! — усмехнулся Митрофан.

— Тебе тоже шею свернут, будешь на нее так пристально смотреть, — мрачно предрек Корней, и мужик тут же отвернулся.

«Но хороша девка! Ой, не будь я женат, точно ей под подол бы залез», мысленно поцокал языком Митрофан, представляя, как он шепчет на ушко девке всякие благоглупости, на которые бабы так падки, а та млеет и пошире ноги расставляет. А можно еще и на дудочке ей сыграть, бабы это тоже очень любят. А уж Митрофан умеет такой напев высвистеть, что у тех разум улетает, и они на многое согласные становятся.

— Токмо мечты все это, — тихонечко под нос себе вздохнул мужик. — Неча тогда и душу травить.

* * *

До деревень, что лежат от нас к владениям князя Белова ничего интересного не происходило. Я в основном был занят тем, как приноровиться к езде, да посматривал по сторонам. Крестьяне уже собирали подсохшее сено в стога, бабы загребали граблями, а мужики вилами укладывали кипы сена в три, а то и четыре метра высотой.

Заезжая в деревню, обычно я заставал ее полупустой. Только ребятня бегала, да старики по подворьям за хозяйством присматривали. Мне показывали подворье, где живет староста, после чего я передавал тому наказ отца — отправить нам одного крестьянина с лошадью. Попутно спрашивал, как у них дела с коноплей — сколько посадили, есть ли дополнительные семена на посадку, собираются ли высаживать еще один урожай. Почти всегда получал один и тот же ответ — семян мало, второго урожая высаживать не хотят, так как летом сухо для нее шибко в наших краях. Еще записывал, сколько вообще у них чего растет и уже созрело. С лошади и не слазил, переживая, что без посторонней помощи могу обратно не забраться, а перед крестьянами позориться не хотелось.

Познакомился и с матерью Пелагеи. Женщина собирала сено недалеко от дороги, а как меня заметила, так на обратном пути и подкараулила.

— Барин, не серчайте, я токмо узнать хочу — как там моя кровиночка? — подбежала к стремени лошади дородная женщина.

Грудь раза в два больше, чем у девки, никакой сарафан такую прикрыть не способен. При этом на лице еще остались следы былой красоты, да и талия просматривается. Если бы не крестьянская доля, была бы писаной красавицей даже в свои года. И внешне Пелагея в нее пошла, потому сразу понял, что это мать ее.

— Не переживай, все с твоей дочкой хорошо, — постарался я ее успокоить. — Ни разу ни в чем еще не провинилась.

— Спасибо, барин, — всхлипнула баба и перекрестила меня вслед.

Когда поехал в обратную сторону, чтобы оставшиеся деревни посетить, то заехал домой. Пообедать пора было, да и пятая точка уже ныла довольно ощутимо. К тому же стало ляжки натирать, несмотря на штаны и удобное седло.

— Как приеду, лед мне сразу подай, — сказал я Пелагее, когда поел и снова вскочил на коня.

— Сделаю, барин, — поклонилась она.

В этот раз уже в сарафане была, потому ее поклон выглядел вполне себе благопристойно.

Вот только спокойный объезд закончился, когда я доехал до самой дальней от нас деревни на границе с землями графа Свечина. Стоило мне заехать в деревню, как сразу я услышал гомон, раздающийся с одного из подворий. Да и людей там оказалось больше всего. Меня не сразу и заметили, а как обратили внимание, то тут же несколько баб кинулись ко мне со словами:

— Барин, помогите! Рассудите мужиков наших!