– Позовите мне мистера Эндрюса. И, Ванесса, найди на свалке, которой стала моя комната, красный лак. Мне надо срочно перекрасить ногти, я собираюсь нанести визит.

– Визит, леди Агата? Вы же только…

– Я же только что все сказала.

Смотрю на нее, с трудом пропихивая в горло крошево галеты. Ванесса мудро решает свое удивление держать при себе, кивает и уходит с кухни.

– Миссис Тернер, какие десерты предпочитает мистер Тернер?

– Артур-то? Послаще, чтобы аж зубы ныли. А чего вы, леди Агата, вспомнили-то его?

– Вы не могли бы испечь мистеру Тернеру от моего лица угощение, которое он предпочитает?

– Так и знала! – Бросает половник в раковину с оглушительным звоном. Я вздрагиваю от неожиданности, чуть не поперхиваюсь. В неподдельной ярости миссис Тернер вцепляется в свой фартук, дергает его влево-вправо. Будь сейчас здесь мистер Тернер, уверена – ему несдобровать. – Так и знала, старый дурак вас на какую-то чушь подговорил. Во что он вас втянул?! Господи боже, ни стыда ни совести, он и за соседями с биноклем следит! Это ж где это видано! Еще и мне ничего не рассказывает!

– Никто никого не подговаривал, миссис Тернер. – Я оставляю недоеденную галету на блюдечке вместе с недопитой чашкой чая и встаю. – Если вы не готовы выполнить просьбу, я придумаю что-нибудь еще.

– Да на все я готова, леди Агата. – Миссис Тернер наконец отпускает свой фартук, но губы все так же поджаты в глубоком осуждении. – Не берите в голову, испеку в лучшем виде. Ему ж хоть с гвоздями, желудок у моего осла луженый. Пудинг сделаю бейквеллский, вам-то тоже надо кусочек оставить, вы ж его любите.

По мнению миссис Тернер, я люблю все, но отчего-то ничего не ем. Видимо, стесняюсь.

– Не надо. Передайте весь пудинг мистеру Тернеру.

Миссис Тернер не спорит, только вздыхает тяжело и с надрывом. В моем мире миссис Тернер была всегда, кухонный Атлант, а в последние годы она еще и за волшебника – из ничего делает что-то. Я ухожу подальше от нее и ее недовольства, тяжелого и неповоротливого – у меня ни сил, ни места в голове, чтобы его переживать.

* * *

Мистер Эндрюс входит в библиотеку, когда крашу ноготь на указательном пальце правой руки. Он тут редкий гость – чувствует себя неловко, горбится, силясь занять поменьше места.

– Звали, леди Агата?

– Да. Хочу, чтобы вы купили собаку… не знаю, может, двух. Бульмастифов желательно. – Я читала небольшую статью в «Сельской жизни» с фотографией и была сражена их габаритами, не собаки, а «Валентайны». – Или кого сочтете более подходящим. Для охраны. Вы сможете это сделать?[23]

– Дык, конечно, как скажете, леди Агата. С собаками все веселее.

– Я не планирую с ними веселиться. Я хочу, чтобы они охраняли дом.

Я далека от самого понятия веселья, как никогда не была: я в ярости, мне уже не хочется спать, мне не помогает медитативное созерцание идеально легшего красного лака. Печатная машинка отодвинута на самый край стола – Холмски почти забыт, полностью обескровлен и постепенно становится призраком в моем сознании, – не успеваю работать над текстом, нет времени. Я за это расплачусь. Потом.

Гадалка написала мне письмо с шантажом. А он… мистер Х… писал письма моему отцу. Мистер Х рылся в моей комнате. Значит, он был в курсе письма, написанного гадалкой, иначе как узнал про вазу? Итого, выходит, что гадалка и шантажист связаны. Как? Понятия не имею. Может… Нет, Агата, не надо гадать, у тебя даже хрустального шара нет. Просто воспринимай факты и делай из них выводы. Зачем два разных письма? Мистер Х мог бы написать письмо для меня сам, не криптограммой, конечно, а обычным образом, зачем привлекать гадалку? Не знаю.

А мистер Х мог убить гадалку? Мог. Доказательства? Ни единого. Гадалку мог убить кто угодно. Даже таинственный Ф. из книжечки. Ф., кстати, может быть и мистером Х. Но что он мог ей тогда приносить?.. Не углубляйся. Слишком много гипотез – плохо.

Почему мистер Х полез в дом? Он узнал, что я одна? Возможно. Доггер задержан. Я одна. Он решил воспользоваться случаем и поторопить. Запугать. Напомнить о себе. Чтобы я стала сговорчивее. Хорошо, это логично. Молодец, Агата.

Только вот ты теряешь суть, Агата. Твоя задача – не углубляться в расследование, а найти алиби Доггеру. А ты мечешься и строишь предположения. Никаких прямых доказательств виновности Доггера нет, но и прямых доказательств его невиновности тоже. Доггер – полутень.

Откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Руки кладу перед собой на стол – лак еще не просох.

В темноте под веками неспокойно, из темноты рождаются цветные пятна, они складываются в картину: условный мужчина вышвыривает мои совершенно неусловные вещи из гардеробной. Мое любимое платье теплого травяного оттенка, мои шелковые блузки – молочная, лососевая, черная, бирюзовая – летят с вешалок. Я дергаюсь, словно получаю невидимую пощечину. Даже щека горит, как от удара.

Я медленно встаю. Нет времени на ярость, оставим ее до лучших времен, а сейчас мы будем драться на пляжах.[24]

* * *

Дом подруги миссис Тернер, Мэри Бэккер, совершенно точно не поражает своим великолепием. Двор запущен: газон не подстрижен, кусты спиреи загустились, торчат из земли неопрятными вениками. Годами никто не срезал нижние ветви, из-за чего те стали тонкими и ломкими. Тут же, посреди газона, разбиты жалкие грядки – маленькие и кривенькие, вровень с землей, но на них все же высажены чахлые… чахлый… это огурцы? Базилик?.. Нечто странное.

Я стучу дверным окислившимся молотком, поглядывая на то, как колышется за стеклом не очень чистый тюль.

Дверь открывается. Сперва вижу огромную плетеную корзину, а потом уже за ней Мэри. Глаза у нее и правда ведьмовские – большие, навыкате, водянисто-желтые. Из-за цвета кажется, что их обладательница всегда немного не в себе. Корзина грохается об пол, губы округляются.

– Боже мой, лорды!

От удара из корзины выпадают чистые полотенца. Видимо, я оторвала миссис – мисс? мэм? – Бэккер от стирки. Я слишком удивлена оттого, что Мэри обращается ко мне во множественном числе и мужским титулом, поэтому, чтобы скрыть растерянность, присаживаюсь, подгибая юбку, и кладу мокрые полотенца обратно в корзину. Как Доггер. Мои листы. Неловко признавать, но скучаю по его беспардонной манере входить в мной открытые двери: привычка раздражает, но и вместе с тем забавляет. Правда, забавляет она, если вспоминать, а не участвовать в ней.

– Не трогайте! Что ж вы! Ой! – Мэри толкает ногой корзину в сторону. – Да проходите, проходите! Ах ты ж! Вы ж дверью, поди, ошиблись!

Покорно захожу в прихожую, хотя зачем меня приглашать, если Мэри считает, что я ошиблась дверью?.. Несколько нелогичное поведение.

– Я пришла поддержать вас в связи с тем, что вы стали свидетельницей ужасного события.

Конечно, предлог сомнительный, но ничего лучшего по пути сюда мне не придумалось. Глаза Мэри расфокусированы:

– Какого?

Боже, что же происходит в жизни Мэри Бэккер, если убийство соседки напротив не ассоциируется с ужасным событием?

– Миссис Тернер сказала, что вы были одной из первых, кто увидел несчастную, – так и не поносить ей шикарного платья в полоску, – мадам Психе.

– Ой, да, дикость-дикость. – Говорит и улыбается, глаза блестят, заправляет седые волосы за ухо, неожиданно кокетливо на меня глядя. Я с необычайной силой осознаю, что занимаюсь тем, к чему всю жизнь относилась пренебрежительно – собираю сплетни, более того, пытаюсь заставить людей ими со мной делиться. – А не пропустить ли нам по капельке, а то я как вспомню, так сразу в нервы?

Кидаю взгляд на дешевые пластмассовые часы на стене. 10:12. Я собираю сплетни и пью с утра – жизнь явно идет на лад.

– Да, конечно, я понимаю.

Я совершенно ничего не понимаю. Например, зачем ставить в гостиной такие убогие кресла с такими нелепо высокими подлокотниками. А подраны они – из-под обивки торчит колючий ворс наполнителя, – видимо, кошкой. Забиваюсь в угол, чтобы жесткий ворс не задрал ткань юбки. А вдруг кошка не только драла обивку, но и… боже. Сдвигаюсь на самый край. Доггер был прав, называя меня снобом. Извинюсь при случае.

Каминная полка уставлена дешевыми ангелочками – можно смотреть на их приторные лица, когда пьешь чай, и тем экономить сахар. Солнце с трудом пробивается через окна, закопченные сажей. Мэри приносит себе стакан, на дне которого плещется нечто коричневое, а мне бокал для шампанского, с точно таким же коричневым на дне. Отказываться невежливо, Агата, тебе надо ее к себе расположить, пусть и ценой собственного желудка. Ничего. У тебя довольно большой опыт проведения увеселительных мероприятий в ванной комнате.

Мэри всовывает мне в руку бокал, садится напротив, разглядывает меня так откровенно, что накатывает жгучая неловкость, словно я не человек, а экспонат в Британском музее.

– Мне Мейбл все уши прожужжала про вас.

– Вот как.

Коричневое пахнет картошкой и спиртом. Боже. Ну, я же не умру от одного глотка?.. Доггер как-то спросил, не раздражает ли меня запах сигарет, так вот по сравнению с этим «Плейерс» – благовония.

– Миссис Тернер упомянула, что вы ошеломлены происходящим.

– Старая вруха!

– Простите?

– Да что она знать-то может, Тернер эта ваша! Я ж прямо все-все видела! – Мэри явно не знает значения слова «ошеломлена», но я не спешу ее просвещать. – Мою я окно, значит… – Моет окна? А эти тогда почему все в саже? Не могу вспомнить, чистое ли окно в прихожей, взгляд зацепился только за грязный тюль. – А тут этот выходит – руки в брюки и морда недовольная.

– Этот?

– Прикормыш ваш, высокий такой.

При… кто? Прикормыш? Что ж, самое время осознать, как слабо я разбираюсь в английском языке. Меняю «прикормыша» на «ошеломлены», и мы с Мэри в расчете.

– А во сколько это случилось?

– Часа в три… Чего, не по чину стаканчик?

Надеялась, не заметит, что не отпиваю. Улыбаюсь, задерживаю дыхание и пытаюсь так наклонить стакан, чтобы в рот попала лишь капля. Капля выжигает язык, глаза расширяются, вся моя выдержка уходит на то, чтобы не сморщиться и подавить рвотный рефлекс. Что ж, оно того стоило – Мэри удовлетворенно кивает и разом опрокидывает свою порцию, что выдает в ней человека много нервничающего, но умеющего себя успокоить.

– Я ж сама раньше гадала. Так, знаете, туды-сюды карты брошу, и народ-то ходил, а потом эта шл… ой! – Она притворно смеется и прикрывает рот рукой, заодно поправляя вставную челюсть – та громко щелкает. Или что это щелкает? Сустав? – Пока эта Психичке напротив не въехала. Ох, были деньки… И прям напротив меня, главное, въехала. А, как вам?

– Ужасно. – Очевидно, Мэри не особо грустит из-за внезапной смерти мадам Психе. Что ж, мне же лучше, не надо притворно сочувствовать.

– Вот и я так думаю. А давайте вам раскладик я организую, а?

– Раскладик?

– Ну, погадаю вам, на жизнь, а? А вы потом своим расскажете, а?

Своим – это, интересно, кому? У меня нет никого, к кому можно было бы применить это местоимение. Не знаю, что делать. Если откажусь, Мэри может обидеться и больше ничего не рассказать, а если соглашусь – посиделки растянутся до бесконечности, а в бокал могут долить еще жидкости для чистки труб. Не хватает только, чтобы леди Харвуд нашли пьяной на дороге. Бывали в нашей семье, конечно, скандалы, но… Может, предложить ей денег за информацию? Но нельзя же так в лоб, это неприлично. Я уклончиво киваю – такой кивок можно понять по-разному – и как нервный тик, и как согласие.

Мэри вскакивает со своего места и вцепляется мне в руку пальцами-когтями.

– Вот и славно!

Она, воодушевленная, убегает куда-то в сторону кухни. Жду секунду и выливаю коричневое в горшок с папоротником – стоит рядом с креслом на пыльной жардиньерке, удивительно викторианский штрих к портрету одинокой женщины. Пребывание здесь меня раздражает, беседа меня раздражает – я так и не узнала ничего нового, кроме того, что Доггер вышел в три часа и что Мэри гадалка… У гадалок в Харвуде гнездо? Или они размножаются почкованием? Рука, в которую вцепилась Мэри, неприятно зудит от внутреннего напряжения.

У меня снова что-то с головой, будто наполнена ватой или туманом, снова начинает подташнивать. Возможно, Ванесса права, и время для визитов выбрано неподходящее, но у меня нет возможности отдохнуть. На самом деле, я никогда и не отдыхала, вот уже четвертый год еду в несчастный Брайтон. Теперь ехать туда не с кем, а одной слишком вызывающе. Даже то, что сижу здесь, – слишком вызывающе. Вряд ли у Мэри хорошая репутация в деревне. Одно дело, наведаться к миссис Тернер, другое дело…

Мэри возвращается, торжественно неся на подносе засаленный футляр для карт. Футляр черный с нарисованной от руки кривоватой пентаграммой. Происходящее, как и Мэри, совершенно не внушает мне доверия.

– А как же вы оказались в доме?

– Я ж, когда окна помыла, села, значица, чая выпить, а по радио крутили повтор этих новых, как их – «Арчеры». Мне нравится. Сижу, значица, чай-то пью… Ну три с чем-то было… Вы пейте, а то че ж… А, вы все?! Ну вот и угостила лорда! Они ж все крутят-крутят одно и то же, и где продолжение-то? Идиоты с «Радио 4», надоели. И «Арчеры» их мне надоели, когда продолжение-то? Я выключила, значица… ну, пошла, значица, к окну… ну, проверить, как помыла. – Похоже, Мэри – тот счастливый случай, когда вообще от окна не отходят, так озабочены соседской жизнью. – И там как раз Эмма в Психичкин дом входила. Она сперва на ступеньках все толклась-толклась, мне аж надоело у окна стоять. Было-то уже три там с чем-то, 3.40, может 3.50… Меня, кстати, и полиция тоже спрашивала, вы прям как полиция… Вы чего, полиция?[25][26]

Она нехорошо прищуривается и снова поправляет волосы, но на этот раз без кокетства. Это шутка? Я на всякий случай чуть улыбаюсь. Прищур становится сильнее, а движения, которыми Мэри мешает карты, резче. Она что, серьезно задает мне этот вопрос?

– Нет, конечно. Я не могу быть из полиции, я же женщина.

– А я-то почем знаю! Кто вы там! У вас, лордов, ни черта ж неясно!

Боже мой, стаканчик явно не первый. Теперь понимаю Доггера и мои вопросы про гомосексуализм… Раньше вспоминала постоянно отца, теперь Доггера, похоже, Милли и миссис Тернер заразили меня трагизмом. Надо от этого избавляться.

– У меня, как и у вас, есть грудь. И несмотря на скромные размеры, она все же очевидна.

Мэри хохочет и бросает карты на стол.

– Ловко! Ловко! Грудь у нее! Ха! – Я сейчас умру от стыда, обязательно вставлю сцену в книгу: беспардонно ведет себя свидетель, а стыдно Холмски. – Ну, вопрос задавайте, на что гадать будем?

– Вопрос? – За все надо платить, но редкий случай – предпочла бы заплатить деньгами. – Какого рода?

– Знать про что хотите. – Мэри уже не считает нужным сдерживать раздражение.

– Давайте про будущее, что меня в дальнейшем ожидает. – Будто не ясно, что смерть. Всех нас ожидает смерть, выдувающая мыльные пузыри, homo bulla.[27]

– Так. Смотрим. – Мэри снимает с колоды верхние три карты. Смерть, девятка с изображением человека, закрывшего руками глаза, и король жезлов – последнее, откровенно говоря, отдает вульгарными психоаналитическими разборами. Король жезлов. Боже ты мой. – Будущее неспокойно. Ждет там полный разрыв с мужчиной, смерть от рук короля-брюнета и, возможно, щедрый дар.

– Да что вы. Это все одновременно произойдет или последовательно? – Я слегка приподнимаю бровь. Все понятно, надо было сразу предлагать деньги, потому что сейчас…

– Мы можем посмотреть, как вам избежать смерти и получить подарочек.

… последует предложение. Да.

– А давайте лучше мы посмотрим на пять прекрасных фунтов и вы расскажете, что же увидели в доме мадам Психе.

– О, ну сразу бы так. – Полностью согласна с алчуще улыбающейся Мэри, но, что поделать, я не настолько хорошо разбираюсь в гаданиях. – А ничего я там толком не увидела. Эмма наша заистерилась. Так орала, что я побежала к ней через улицу. Смотрю, а там эта лежит на полу – башка размозжена, что тыква, кровища на полу, у-у-у, дикость!

– А шар вы видели? Шар, которым голову разбили?

– Не, шара не видела. Видела, что мозги аж вывалились.

– На Доггере… долговязом, который выходил из дому, кровь была?

Мэри подходит к перспективе получения пяти фунтов ответственно и напряженно думает:

– Не помню такого. Он надутый был, будто плохое чего-то услыхал.

– Хорошо. Вы не заметили после того, как вышел долговязый, кто-то входил или выходил из дома?

– Да я ж «Арчеров» слушала.

– Понятно.

Я сижу еще некоторое время, уставившись в пространство и пытаясь осмыслить сказанное. Мне бы выпить воды, но я, откровенно говоря, брезгую.

– Книжечки маленькой на столе не лежало у гадалки?

– Да не помню я, хоть убей.

Ценный свидетель, ничего не скажешь.

– Вы ведь следите за тем, кто к гадалке ходит?

– Чего это слежу сразу, у меня что, дел нет? – Она недовольно поджимает губы и отворачивается. – Так, поглядываю иногда.

– А вы можете вспомнить, кого еще видели в тот день?

– Так двоих. Долговязый и Эмма.

– Хорошо, а вы можете вспомнить вообще всех, кто ходил к гадалке?

Я достаю из сумки записную книжку, пять фунтов, карандаш и чувствую себя инспектором Митчеллом. Котелка разве что не хватает.

* * *

Список получается такой огромный, что занимает четыре страницы записной книжки. И это Мэри еще призналась, что помнит не всех. Проблема в том, что в списке прискорбно мало людей, имя или фамилия которых начинаются с буквы Ф. Первый – Фредерик Стоунсон, пожилой учитель музыки – недавно потерял жену и пытался установить с ней контакт, вряд ли он мог быть связан с убийством, и вторая – Роза Фаулер. Она тоже не подходит – Мэри сказала, что была один раз и ушла в страшной ярости. Больше всего в списке интригует моя дорогая Милли Кингсли. Могла бы и сама догадаться на самом деле и начать опрос сразу с нее, но люди редко замечают, что у них прямо перед носом. Звучит как оправдание. Ну и ладно. Кстати, а почему «Ф» – обязательно первая буква имени или фамилии? Может, это кличка. Мистер Х, мистер Ф. Или сокращение от клички – Фауст, к примеру. Филателист? Флибустьер? Нет, звучит, идиотически, скорее всего, это имя или фамилия. Фенимор Купер? Любила его в детстве. Боже. Фергюсон! Точно… И он такой приятный мужчина. Мог ли он быть «Ф»? Впрочем, догадка хороша, но весьма сомнительна… Он сказал, что приехал из Лондона. Мог ли он туда уехать после убийства?.. Как-то это все запутывает, но я внесу его имя в свою книжку и мстительно подчеркну сразу двумя линиями. Как главного претендента. На повешение.

Милли я нахожу в своей комнате, они с Ванессой прибираются – Ванесса приводит в порядок итальянское кружево занавесок, а Милли раскладывает одежду.

– Милли, я хотела бы с тобой поговорить.

Милли бросает быстрый взгляд на Ванессу, Ванесса на меня, я снова на Милли – круг замыкается, выхода нет.

– Да, леди Агата, конечно.

Уже выходя из комнаты, успеваю заметить, как Ванесса одними губами произносит – «доигралась». Возможно, Ванесса, возможно, не будем так спешить.

Я решаю поговорить с Милли в ее комнате. Я не была в ее комнате… пять лет?.. Она вытянутая, как пенал, обои простенькие, в бледный мелкий цветок, и, судя по черным полосам по низу и общей запыленности, их пора переклеивать. Вероятно, у Ванессы в комнате вид не лучше. Вот тебе и флакон Лалик, собственно. На комоде стоят фотографии, открытки, вырезки из журналов в самодельных деревянных рамочках – кажется, я узнаю Дирка Богарта – не согласна с выбором, слишком сильно помадит волосы. На сундуке в изножье кровати раскиданы принадлежности для шитья и лежит начатая вышивка – несколько банальные цветущие розы. Я наклоняюсь, беру пяльца в руки – аккуратная изнанка, нити лежат ровно, никакой суматохи стежков.

– Очень мило и аккуратно.

– Спасибо, леди Агата. – У нее дрожит голос. – Вы хотите меня рассчитать?

Я не отвечаю сразу, сперва присаживаюсь на стул и вцепляюсь в подлокотники – голова на секунду становится слишком легкой, в ней появляется раздражающе высокий визг. Секунда, и все проходит.

– Нет, Милли. Я бы хотела поговорить о твоих походах к гадалке.

И тут Милли делает это. Безудержные рыдания, будто кто-то, открывая кран, сорвал вентиль. Слезы льются, Милли сперва вытирает их ладонями, потом в ход идет передник. Я сижу, вцепившись в подлокотники, как в спасательный круг, и не могу заставить себя пошевелиться. Отчего такая бурная реакция?

– Я… не хотела… простите… Леди… Агата… Я просто…

Валится на кровать, прямо на свое же отглаженное платье – с трудом сдерживаю порыв выдернуть его из-под Милли, чтобы не измяла.

– Все в порядке. – Надо встать и дать ей воды, может быть, сочувственно похлопать по плечу – с Доггером фокус удался, но у меня отчего-то ноги ватные.

– Брасле-е-е-ет…

– Что браслет?

– Ва-а-аш браслет… я его отдала…

Боже. Какой? Только не с эмалью! Почему не заметила, недавно же пересматривала футляры.

– Как ты открыла несгораемый шкаф?

– Нет, мой браслет, который вы подарили. Такой красивый…

Откидываюсь на спинку стула, выдыхая с облегчением. Я-то было решила, что Милли приворовывает. Действительно, дарила ей браслет на прошлое или позапрошлое Рождество, совсем простенький, тоненький браслетик, с забавным кулончиком – что-то навроде сердечка. Не браслет, а полная ерунда. Такой подарок извиняет разве только факт, что браслет был серебряным.

– Ничего страшного, это твой браслет. Ты можешь распоряжаться им на свое усмотрение. У тебя финансовые затруднения?

– Она сказала, что я проклята и никогда не выйду замуж. – Нет человеческих проявлений более раздражающих, чем кашель и икота, они явно созданы дьяволом, чтобы доводить до исступления меня лично. Милли умудряется предаваться обоим этим порокам одновременно.

– Кто?

– Гадалка…

– Милли, ты слишком часто меняешь фаворитов, они просто не успевают сделать тебе предложение.

– Кого?

– Ухажеров. Ты часто ходила к гадалке?

– Каждые выходные.

– Это дорогое удовольствие.

– Да. И когда деньги того самого, пришлось отдать браслет.

Оставим тот факт, что Милли поступила очень глупо – отдала все отложенные средства на глупые советы… В доме у гадалки не было никаких украшений, может быть, их забрала полиция? А им зачем?.. Или… кто-то другой? Действительно, как сразу не подумала, у женщины с претензией – это видно по платьям – должен быть хотя бы кулон. Подходящая под украшения шкатулка стояла на туалетном столике. И была пуста. Только серьга.

– А когда ты ей отдала браслет?

– Да прямо перед тем, как ее стуканули, накануне была! Она ж сказала, что в следующий раз объяснит, как сделать, чтобы все получилось!

– Милли… – Хочу ее успокоить и объяснить, что гадалка бессовестно врала, но, наверное, лучше отложить объяснение до момента, когда Милли придет в себя или хотя бы перестанет икать. – Долго ты к ней ходила?

– Год или где-то так.

– Милли, зачем?

– Я… она сказала… она может помочь… я ей рассказывала там… разное… ну кто что… И всегда так внимательно слушала… Не то что Ванесса или миссис Тернер… Те вечно обзываются. – И заставляют работать. Да, если бы мои дела обстояли так же, я бы тоже предпочла человека, который льет на макушку сладкий елей – лишь только деньги плати.

– Не надо так расстраиваться. Возьми. – Я снимаю свой браслет, он тоже простенький, золотой, оставила его из-за плетения, люблю кордовое. – Только никому не отдавай, хорошо?

– Я не могу. Он же ваш. – Милли перестает плакать и смотрит на меня недоверчиво. Я протягиваю руку и кладу браслет на комод. Потом заберет, когда осознает.

– Ничего. Будем считать это подарком на твою будущую свадьбу.

– Леди Агата… Я…

Снова слезы. Да сейчас-то что? Радоваться надо – хозяйка сошла с ума, раздает золотые браслеты. Можно подсуетиться и попросить, к примеру, серьги. Так. Неожиданно дельная мысль приходит мне в голову:

– А у гадалки были проколоты уши?

Милли резко перестает плакать и прикрывает глаза:

– Нет. Точно нет. Я б увидела, у нее волосы короткие такие были, как у ведьмы.

– А какие у ведьмы волосы, Милли?

– Ну рыжие ж, вы чего, леди Агата.

А, значит, я зря сочла гадалку немодной женщиной. Интересно тогда, кто к ней ходил с такими длинными волосами? Учитывая, что пол был чистый, а волос влип в лужу крови, появился он там недавно. Хотя что за толк от волоса? Поражает лишь длиной. Не припоминаю в деревне никого с такой гривой. Или к нам приехали еще и цыгане?..

Надо как-то взяться за Милли, она толковая, но всю свою толковость тратит на изобретение способов избежать работы и охмурение очередного Нэда с фермы. Если у гадалки не были проколоты уши, чью серьгу я нашла? Если бы она лежала в щели уже долгое время, то кровь прилепила бы к ней частицы нападавшего сора… Кто-то из клиенток обронил? Кто из списка мог носить золотые серьги? Любая. Это мог быть подарок на свадьбу, наследство… Надо обязательно вымыть ее и повнимательнее рассмотреть.

– Ты рассказывала что-то про меня?

– Ну… Что сэр болел… Про вас ничего… Про мистера Доггера, что он меня пригласил… в паб… ну… Про вас ни словечка, леди Агата. Но я ничего плохого никогда не говорила, про Ванессу только, как она меня с этой уборкой гоняла. А так я, может, говорила, что вы такая… деловая. Но, леди Агата, спрашивала, правда, может, это ваше фамильное проклятье какое… на меня перешло.

Фамильное. Проклятие. Ласселсов. Любовь к чиппендейлу и обоям с дамастом? Любовь прекрасная, но весьма разорительная… То есть Милли выбалтывала все подряд. Слушаю ее и чувствую, как к голове снова приливает. Сжимаю подлокотники. Так сильно перехватывает горло, что не могу вздохнуть.

– Вы же одна всегда. Мы уж думали, мистер Доггер, он же взрослый, красивый еще такой, да он, видали… – Такое чувство, что знает, где болит, и специально давит. – Да, вряд ли он, конечно… Того. Гадалку. Ой, леди Агата, вы чего?

Утыкаюсь лицом в ладони и пытаюсь заставить себя выдохнуть. Ничего. Вдохнуть. Ничего. Ни туда, ни сюда, голова горячая, лоб снова в испарине. Я дергаюсь. И начинаю плакать. Кажется. Это оно? Только без слез. Папа, господи, папа, они влезли в наш дом. Папа, они хотят денег, которых нет. Папа, мне нужен Доггер, чтобы помочь с шантажистами, а вместо этого он сидит в тюрьме. Папа, я думала, мужчины умные, а они идиоты. Папа… Не могу остановиться. Пугаю Милли – вцепляется в мои колени.

– Леди Агата, да что ж такое… Я позову Ванессу!

– Не надо Ванессу.

– Да что вы, леди Агата, да вернется ваш мистер Доггер, да давайте скажу, что я ей вдарила… Боже, да что ж, да вы тоже… Мужик хуже скотины, чтоб их всех, придурошных!

Она с таким искренним жаром выкрикивает последнее, что я замираю и убираю руки. Милли сидит на полу и держит мои колени. Мне неловко. Внутри звонко брыкается истерика, как пуговицы в жестяной коробке. Хватит, Агата. Перестань немедленно. Я резко вдыхаю.

– Прости, Милли.

Не знаю теперь, куда себя деть. Я, пожалуй, чувствую себя неважно. Болит за грудиной. И мало воздуха. В комнате. Наверное, все из-за духоты. Если Милли думает, что плачу из-за Доггера, пусть так. Неважно. Сама не пойму. От чего. Плачу. Из-за духоты. Ты. Агата. Плачешь. От. Духоты. Все.

– Открой окно, будь добра. Мистер Доггер не виноват, что так вышло.

Расплываюсь по стулу, вяло складываю руки на коленях. Сейчас посижу, и все пройдет.

– Да, конечно, не виноват! Вон, вы-то вообще никогда не плакали и кушали нормально, а сейчас…

– Перестань, Милли, я просто плохо спала и устала.

– Да-да, вон, у Финчли тоже так говорят, все нормально, просто устали, а потом…

Она резко себя обрывает, смотрит искоса. Сплетни. Сейчас это то, что нужно, потому что «Ф». Идеально подходит под Финчли, как и золотая серьга.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы не любите ж, леди Агата, когда мы с Ванессой треплемся…

– Сегодня особенный день.

– А вы с мистером Доггером целовались?

У меня снова горло перехватывает, на этот раз от возмущения. Я кладу ногу на ногу и приподнимаю брови, ощущая неожиданный прилив сил.

– Милли, неприлично меня спрашивать о таком. Ты моя горничная, а не подруга.

– Ну сегодня ж особенный день.

Так. Я барабаню ногтями по подлокотнику. С другой стороны… Боже. Ладно.

– Хорошо, сплетня на сплетню. Скорее нет, чем да. Я его поцеловала, а он испугался.

Смотрю на нее с вызовом, поджав губы. А Милли, кажется, искренне восхищена – вот так неожиданность:

– Боже, какая вы смелая. И как?

– Да никак, Милли, как. Стоял столбом.

– Ну и дурак.

Не могу не согласиться с таким емким резюме. Как черту подводит.

– Но вы это… Ну я ему кое-чего про вас рассказала, хорошее, понятно дело, он внимательно так слушал и кивал. Спросил, часто ли у нас мистер Харрингтон бывает.

Да что он привязался к Мэттью, боже ты мой. Не было бы разговора про гомосексуализм, подумала бы, что Мэттью объект его искреннего любовного интереса. Знал бы правду, ничего бы не спрашивал. Но правду знаю только я, и даже я нахожу в себе силы делать вид, будто никогда ничего не происходило. Только иногда прорывается. Как там миссис Тернер сказала, главное, чтобы корочка сладенькая была?..

– Это не показатель интереса, Милли, когда один человек слушает другого.

– Ну, не знаю. По мне, так вполне. Слушал бы он мою трепотню, если бы ему интересно не было, тоже вы тут лишку берете.

– Лучше сказать – берете на себя лишнее. Избавляйся от этого просторечного говорка, ты же слышишь, как я говорю.

– Да я половину и не понимаю, что вы говорите, леди Агата. – «Поэтому половину не делаю», – добавляю я за нее. Прелестное оправдание лени бы вышло.

– Ладно, так что про Финчли?

– Ходит слушок, что от мистера Финчли служанка… ну… это самое. И он ее выставил без рекомендаций и пособия выходного.

– Почему слушок? Кто это рассказал? – Я тру лоб, пытаясь собраться с мыслями. Пока получается плохо, но я не отчаиваюсь.

– Ванессе рассказала другая служанка из их дома, что та служанка все рыдала, рыдала, а потом ее уволили.

– А почему вы решили, что она беременная? Можно рыдать по разным поводам. – Из-за браслетов и мертвых отцов. К примеру.

– Ой, леди Агата, мистер Финчли любит, знаете… – она делает рукой какой-то странный жест, как лампочку вкручивает, и многозначительно на меня смотрит, – в углу зажать.

Сразу вспоминается его оценивающий взгляд в галерее на прощании. Не высоко ли он взял в таком случае? От служанки к графине. Какое потрясающее продвижение по карьерной лестнице донжуана.

– А как же жена, она не в курсе?

– Ну а как, леди Агата? Он скажет – все навыдумывали, и поувольняют. Кому поверят-то, ему или девке, которая полы моет, а?

– А где она сейчас? Служанка?

– Да я-то откуда знаю? Это, может, у Ванессы надо спрашивать, может, она знает.

– А тебя не затруднит узнать, только так, чтобы ты вроде как сама решила выяснить, а не по моей просьбе? – Я доверительно понижаю голос, и Милли, судя по воодушевлению, это очень льстит:

– Да, конечно, леди Агата, если вам надо… Попробую, пойду в деревне если что подергаю.

– Что подергаешь?

– Да не знаю, говорят вроде так.

– Ладно, Милли, спасибо за честные ответы…

– Леди Агата, вы правда не грустите из-за мистера Доггера? Ну, я ж с ним говорила, он, может, просто такой. Тугой. Знаете. Ну из тех, кто раскачивается долго.

– Хорошо, Милли, спасибо.

Я уже не думала о Доггере на самом деле, я думала о том, кто из двоих Финчли ходил к гадалке.