И правда, скорее бы уже приехали. Но добираться на такси до Лондона мало того, что дольше, так еще и дороже. Потираю лоб и закрываю глаза. Жаль, я не в состоянии прочувствовать оптимизм и жизнелюбие лирической героини – они могли бы принести облегчение, потому что…

Отвратительная поездка в британскую библиотеку в Коллингдэйле. Отвратительная встреча с Блэквудом. Он вдруг решил в середине разговора, что если отец умер, а я не замужем, то может делать скользкие намеки на ужин в Савое с последующей увеселительной программой. Вероятно, на Хайгетском кладбище: Блэквуду шестьдесят три, в молодости пописывал готические романы – Хайгет подходит по двум пунктам из двух. В «Фойлз» на Черинг-Кросс идти уже не было ни сил, ни желания. Еще хотела присмотреть себе брюки… Без разницы, какие на мне брюки. Без разницы, в моде ли широкие или уже нет – хоть пятьсот каталогов пролистай, – указаний, как вести себя в сложившейся ситуации, там не найти.[12]

С такой ненавистью смотрю на пожилого джентльмена напротив, что тот смущенно смотрит в ответ и решает пересесть. Ну и славно. Все же эти поезда… слишком грязные, даже снаружи. Не знаю, как остальным, мне «велосипедный лев», забрызганный грязью, кажется оскорбительным.[13]

Доггера уже, наверное, арестовали, а ты, Агата, занимаешься делами сомнительной важности. И даже их, Агата, ты умудряешься сделать кое-как: отыскала ответы лишь на тридцать семь вопросов. То, что ты чуть не ослепла, глядя в оверхед, тебя совершенно не извиняет, как и то, что ты искала особенно мерзкие подробности старого убийства. Неважно. Дела, поиски, беседы – предлог, попытка растянуть время.[14]

Возможно, Доггера не арестовали. Но, чтобы ни происходило в Харвуд-Хаусе, надо собраться. Один раз получилось – когда отец заболел, самое время повторить. Веселую Агату оставим до лучших времен, сейчас нужна Агата деятельная.

Я бросаю взгляд в окно. Йоркшир разный, поищи и найдешь – акварельные тернеровские оттенки, черные тени Веласкеса в рощах, золотой период Климта в стерне на полях. Но сегодня Йоркшир не успокаивает меня.

Постарайся, Агата, вспомни, как учил отец: необязательно во что-то верить, сделай вид, что веришь, потом это войдет в привычку. Он говорил про Бога, но и для текущего положения дел подходит как нельзя лучше. Сделай вид, что справляешься, и обязательно справишься. Я выдыхаю и снова закрываю глаза. Соберись.

* * *

На этот раз Харвуд-Хаус встречает меня настоящими, не дождливыми рыданиями. То, чего всеми силами старалась избежать в день смерти отца, нагоняет сегодня и отвешивает с размаха пощечину.

Миссис Тернер вытирает слезы передником, содрогаясь. Милли гладит ее по спине, содрогаясь. Невыносимо смотреть – завидую – умеют плакать, выливать скопившееся внутри напряжение.

– Что произошло?

– Мистера Доггера забрали!

Голову ведет, опираюсь кончиками пальцев о столешницу. Соберись.

– Во сколько это случилось?

– Днем. – Милли шмыгает носом и глядит исподлобья. Ресницы слиплись от слез.

– Во сколько, а не когда, Милли.

– В два… в три… когда постель вашу перестилала.

Как будто я знаю, во сколько она перестилает постели… Смотрю на наручные часы – «Ролекс» с золотым ремешком мягкого плетения, подарок отца, – не смогла заставить себя продать. Иногда мне кажется, что положение стрелок часов – единственное предсказуемое в жизни. 5.12.

– Спасибо. Миссис Тернер, Милли, успокойтесь, это просто досадное недоразумение.

– Такой молодой. Неужто он убил? – Миссис Тернер шумно сморкается в полотенце – хорошо, что не в фартук, – с трудом заставляю себя не отступить на пару шагов. Я на кухне, в конце-то концов, или в театре?! Дают, судя по всему, Гамлета, не меньше. «Идет за горем горе по пятам, спеша на смену». В роли Гертруды – миссис Тернер, в роли остальных – Милли Кингсли.

– Повторяю, перестаньте рыдать обе и займитесь делами. Скоро все образуется. Милли, найди Ванессу, пусть принесет то самое пальто. – Я специально выделяю голосом «то».

«То самое» пальто – кашемировое пальто с воротником из меха викуньи. Если кто-то узнает, что мы с Ванессой создали его из старого драного манто прабабки и довоенного пальто отца, мне придется умереть молодой, не выдержав позора. Однажды, придя в разгар заседания нашего клуба кройки и шитья, отец вспомнил, что где-то на чердаке хранится викунья шуба, но как мы ни ползали среди паутины, найти ее не удалось. Потом отец изменил показания – с викуньи на обычную шиншиллу, вероятно, пожалел мои нервы… или свои?.. Но до сих пор в голове сидит мысль: где-то там, в кедровом сундуке, заваленном ночными горшками предков и поломанными газовыми светильниками, меня ждет она. Шуба моей мечты.

– Миссис Тернер, собирайтесь, я отпускаю вас раньше.

– Да как же… А ужин, леди Агата? Вы ж с дороги.

– Я поела в Лондоне. – Отворачиваюсь. Панцирь черепахи – вещь-напоминание, вещь-приказ – без жестокости не жди результата.

– Не обманывайте старуху, у вас опять началось. Ваше… это… как его…

– Это-мое-как-его, кроме меня, никого не касается. Если я сказала, ужин не подавать, что это значит?

– Что ужин не подавать, – миссис Тернер сдается, комкает сопливое – о, боже, не комкай, выкинь! – полотенце в руках и гаснет, стареет. Дом тяжело выдыхает сквозняком. Можно подумать, я сама себя недостаточно осуждаю.

От продолжения беседы меня спасает Ванесса – входит, так аккуратно придерживая пальто за плечики, словно это коронационная мантия короля. Великолепный кашемир, великолепный мех, великолепный черный цвет самого глубокого оттенка. Почти коронационная мантия.

Самый большой страх, связанный с пальто, которое редко носишь, – может стать мало. Но нет, даже с запасом, что, впрочем, тоже не очень хорошо – в таком пальто надо выглядеть изящной, как ножки чиппендейловских стульев, а если не соответствуешь – сожги. Себя. Пальто оставь.

– Леди Агата, вы такая красивая. – Ванесса молитвенно складывает руки на груди. Святые Ласселсы, да, помню, смешно.

– Спасибо. – Хорошо, что сейчас вечер, днем бы умерла в нем от жары. Я обвожу глазами женщин – три шекспировские ведьмы, – кто же тогда я в этой кровавой истории? – Милли, Ванесса, меня не ждите, начинайте чистить серебро. Миссис Тернер, а вы идите домой.

Как писал Байрон: «У тех, кто занят, нет времени грустить». Прислуга при деле – правда, Милли чуть ли снова не рыдает от перспективы чистить ложки, – осталось лишь занять себя.

* * *

Доггера не могли отвезти в Харвуд – вместо полицейского участка там клетушка для буйных выпивох, место, где можно проспаться без вреда для себя и не оскорбляя нежные души окружающих. Скорее всего, он в Лидсе – от Харвуд-Хауса около получаса езды. Надеюсь, успею добраться до того, как инспектор отбудет домой. Впрочем, понятия не имею, во сколько инспекторы обычно отбывают домой – в моих детективах полиция всегда на месте, а если на дворе ночь, я зажигаю солнце. Мои герои – несчастные люди без личной жизни.

Буквально через десять минут от начала поездки не выдерживаю и решаю поступиться своими принципами.

– Мистер Моррис, вас не затруднит сегодня ехать чуть быстрее обычного?

– Ради вас, леди Агата, я бы снова сел за штурвал!

Мистер Моррис во время войны летал на «Спидфайере». Я закрываю глаза, не хочу представлять себя, летящей на «Спидфайере» – правда в том, что боюсь высоты.

Зачем Доггер пошел к гадалке? Не похож на целевую аудиторию брошюрки «Вы и ваши звезды», в которой печатают гороскопы. Вот Милли да – регулярно вижу, как вместо того, чтобы убираться, читает ее, шевеля губами. Что за тайны на пустом месте? Доггер не хочет меня втягивать – боже, как благородно, – а потом убивается, что всех подвел. Можно подумать, я как героиня «Ребекки» Дюморье – истеричка, на которую нельзя положиться и которая сперва навыдумывает себе сентиментальной ереси, а потом носится с ней, вместо того чтобы спросить прямо. Книга мне понравилась, она отлично и ловко написана, но героиня… Доггер на нее, кстати, похож, даром, что ему сорок, а той что-то около двадцати: оба предпочитают сидеть во власти тяжелых раздумий, считая неприличным ими с кем-то делиться. Кошмар. Я в ярости и недоумении.

А давай, Агата, если уж ты так зла, представим, что Доггер на самом деле убил гадалку, откинем личные симпатии к его потрясающей спине. Нет. К спине оставим, к Доггеру откинем. Да.

Он мог пойти к мадам Психе по личному вопросу. Мало ли как Доггер выглядит, я тоже не выгляжу как садовод-любитель, но в прошлом году, когда мистер Эндрюс заболел, целую неделю поливала из шланга огурцы. Мне даже понравилось. Это было лучше, чем сидеть и неметь у постели отца. Неважно. В этом случае мотив для убийства такой – гадалка сказала Доггеру нечто, что сподвигло Доггера заставить ее замолчать. Что она могла сказать? «Богатые наследницы»… «Заберите свои деньги»… Гордость? Фамилия Доггер плохо сочетается с гордостью. Впрочем, ладно, и без гордости так себе версия, думай дальше, Агата.

Вот представь, что ты, Агата, Холмски, на самом деле так и есть, но теперь нам нужна полная идентичность: Доггер и гадалка – возможные точки пересечения. Доггер занимался вопросами шантажа, он сомневался, что письмо от руки написано тем же человеком, что и криптограммы. «Он». Да, в словах Доггера проскальзывало именно это местоимение. Он написал криптограммы, а письмо от руки могла написать и гадалка – «она». Доггер это как-то узнает – разговор в пабе мог навести на эти мысли, – и вот Доггер идет разбираться и убивает ее. Зачем? Как? В драке? Доггер дерется с женщинами? Доггер идиот и не додумывается стереть отпечатки пальцев? Доггер идиот в квадрате – он входит и выходит через парадный вход, а не, к примеру, через окно? Он же работал с отцом в какой-то там секретной организации – не хочу верить, что сон мой и моих соотечественников защищают настолько некомпетентные кадры. И откуда гадалка могла узнать о первых письмах или это трагическая случайность и у нас на руках сразу два не связанных между собой шантажиста? Абсурд.

Убийство Доггером гадалки не встраивается в общую картину.

За десять лет в деревне произошло два выдающихся криминальных события: петух клюнул девочку в лоб и пьяный утонул в Уорфе. А теперь шантаж, убийство, что дальше? Гитлер на самом деле не застрелился, а переехал в Лидс, и Мосли помогает ему организовать локальный Рейх? Не иначе как Харвуд заметил, наконец, Старый Гарри и живот от смеха уже надорвал.[15]

– Леди Агата, мы на месте, домчались с ветерком!

Я выныриваю из мыслей и поднимаю голову. Кучерявый мистер Моррис очень душевно улыбается мне с водительского места.

– Благодарю. Вы сможете меня дождаться? Я уверена, визит не займет много времени.

– Конечно, леди Агата. Говорю ж, для вас – все что угодно!

Боже, почаще бы такое слышать от мужчин, жизнь моя стала бы намного проще. Хотя. Мистеру Моррису я плачу за поездки, причем уверена, мой тариф отличается в чуть большую сторону, а остальным платить… Ой нет, спасибо, справлюсь сама. Опять мистер Моррис забывает, что полагается сделать… Повышение тарифа выглядит еще более неоправданно. Я тяжело вздыхаю и сама открываю дверь.

Маленькая парковка перед полицейским участком на Парк-стрит заставлена черными «рейли», между ними и служебными велосипедами приходится протискиваться с особой осторожностью, чтобы не испачкать пальто. Единственное украшение краснокирпичного здания полиции – широкие металлические жалюзи на окнах снаружи. Интересно, их повесили во время бомбежек для светомаскировки или на случай штурма разъяренными гражданами?.. Я быстро взбегаю по истертым ступеням.

В холле сержант в галстуке, сползшем влево, перебирает бумаги и не собирается уделять мне ни секунды своего внимания, хотя стою прямо перед его столом. До этого нарочито громко процокала каблуками по полу, прямо как цирковая лошадь. Что ж.

– Я хотела бы видеть инспектора Митчелла.

– А у вас назначено? – Он не поднимает головы, но сама постановка вопроса радует – вероятно, инспектор все еще на рабочем месте.

– Да.

– И как вас зовут, дамочка?

– Дамочку зовут леди Агата Харвуд. Рекомендую встать и поправить галстук, пока вас отсюда не вышвырнули.

Наконец поднимает глаза. Сперва цепляется взглядом за часы, потом за мех, а потом сглатывает. Уверена, выражение осуждения на моем лице легко может дать фору таковому же на лице леди Луизы. Она бы мной гордилась. Может быть. Вряд ли на самом деле.

– Вы еще здесь, сержант?

Сержант вскакивает, опрокидывает стул, поднимает стул и бежит куда-то направо, по узкому коридору. Я чуть наклоняюсь вперед – коридор заканчивается стеной с черными стальными засовами. Пока сержант упражняется в беге и, надеюсь, поправляет галстук, я осматриваюсь. Вид упаднический… У стены четыре стула для посетителей – ужасного вида, думаю, даже старьевщик отказался бы положить их на свою тележку. Стол сержанта, кстати, не уступает им в великолепии, поэтому в целом все выглядит гармонично. Пахнет почему-то бензином. Раздаются шаги, я снова натягиваю на лицо гримасу леди Луизы.

Инспектор Митчелл лично. И явно мной недоволен. Позади него маячит сержант, галстук теперь лихо свернут на правую сторону.

– Прошу вас пройти за мной, леди Харвуд.

Кабинет инспектора приятнее обшарпанного холла: маленький – не больше нашей кладовки для тканей, зато впечатляющий своей аккуратностью. Возможно, я бы согласилась выпить здесь чаю, но – смотрю на осуждающе вжатые уголки губ инспектора Митчелла – мне его вряд ли предложат. Инспектор садится за стол и рукой указывает на стул. Присаживаюсь на самый краешек и начинаю эпопею со снятием перчаток: почему-то это всегда и на всех производит впечатление, особенно если снимать их как бы задумчиво, медленно стягивая с каждого пальца по очереди.

– Леди Харвуд, я бы попросил вас впредь перестать вести себя в нашем полицейском участке как вздорная наследница несметных богатств.

Я приподнимаю бровь.

– Звучит грубо.

– Вот бедному Перкинсу тоже так показалось. Если он начнет заикаться, виноваты будете вы.

– Он назвал меня дамочкой. – Странным образом мои слова звучат как оправдание. А еще я испытываю острый укол стыда. Нет, все же инспектор Митчелл по праву занимает свою должность. Я еще никого не убила, а мне уже стыдно.

– Я проведу разъяснительную работу с сотрудниками.

За спиной инспектора стоит картотека и висит книжная полочка. Помимо беллетристики на ней живет фотография весьма эффектной женщины в легкой летящей юбке. В ее руках изящный кружевной зонтик. Вероятно, фото сделано у моря, выглядит освежающе.

– Я хотела бы видеть Доггера… мистера Доггера, – быстро поправляюсь, но промашка очевидна – у инспектора Митчелла едва заметно дергается угол рта.

– Боюсь, не могу удовлетворить вашу просьбу. Мистер Доггер пробудет здесь пару дней, а затем, возможно, будет переведен в другое место. Какое именно, говорить не имею права.

Пара дней. Другое место. Из слов строится стена, которая вот-вот обрушится.

– Тогда я хочу знать, по какой причине мистер Доггер арестован.

– Мистер Доггер не арестован, а задержан по делу Хильды МакКинли.

Задержан. Против Доггера весомое предположение, но не бесспорные факты. Постой еще чуть-чуть, стена.

– То есть против него есть улики?

– Я не могу вам открывать детали дела, тем более обсуждать улики. Кем вам приходится мистер Доггер?

– Никем.

Снова это дерганье. Он что, считает, у нас с Доггером роман?

– И поэтому вы примчались сюда в таком виде и угрожаете моим сотрудникам?

Что не так с моим видом? А. Имеется в виду парадное пальто. Сочту за комплимент в таком случае.

– Именно. Я очень импульсивна.

– Не сказал бы.

– Мистер Доггер друг моего покойного отца. Мне он никто. Такого уточнения для вас достаточно?

– Кроме вашего отца он знаком с кем-то в деревне?

Инспектор Митчелл раскрывает записную книжку и берет карандаш с подставки. Мне это совершенно точно не нравится.

– С чего вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы, если вы отказываетесь отвечать на мои?

– Мисс…

– Леди.

– Простите. Леди Харвуд, разрешите я скажу откровенно?

– Почту за счастье.

– Вы просто невыносимы. Может, мистер Доггер и правда убил гадалку, чтобы от вас отдохнуть?

Чуть приподнимаю бровь и тут же смеюсь. Какая неожиданно едкая правда жизни. Мне самой странно слышать свой смех, он так редко появлялся в последние годы. Инспектор откидывается на спинку кресла, его плечи чуть опускаются. Спящий тигр остается тигром, но хотя бы без невыносимого напряжения перед броском.

– Проще было бы убить меня, вы не находите?

– Туше. – Он швыряет карандаш на стол и криво улыбается. – Думаю, чтобы что-то получить, вам стоит применить несколько иной подход.

– На что вы намекаете? – Я быстро смотрю на фотографию женщины над его головой. Она же не может быть дочерью. Ей около тридцати.

– На вежливость, леди Харвуд.

Боже мой, а я-то подумала… Какая неловкость. Что он сказал? Другой подход. Применить. Другой подход. Возможно. Почему нет?..

– В таком случае, не буду вас больше утомлять. – Как будто расписываюсь в собственной неспособности к вежливости, ну и ладно. – Не могли бы вы передать мистеру Доггеру от меня… – Я пытаюсь подыскать нужное слово. Презент? Передачка? – Это.

Я достаю бумажный пакет с «бычьим глазом» и четыре пачки сигарет. Уголок губ инспектора снова дергается. Да пусть думает что хочет, в самом деле. Пусть хотя бы в воображении инспектора Митчелла у меня будет страстный роман.

Смотрю на наручные часы – 6.47. Миссис Тернер, скорее всего, уже дома, в Харвуде. Прекрасно.

* * *

Снова вспоминается Байрон. Надо что-то делать, если полиция не хочет делиться информацией… «Хочет» неуместное слово… Полиция не должна делиться со мной информацией. Ну и ладно. Я сама прекрасно справлюсь. Конечно, я не инспектор Митчелл и не находчивый Холмски, но стоит хотя бы составить свое мнение о ситуации, что я, собственно, уже начала делать по пути в полицейский участок, только фактов совсем мало, да и те… Весьма размыты, может, и не факты вовсе, а так – досужая сплетня. Мне же, по сути, не надо искать убийцу, нужно просто… Просто. Еще одно неуместное слово. Найти алиби совсем непросто.

В Оксфорде я так ни с кем дружески не сошлась, только приятельствовала. И одна из приятельниц – Луиза Харгрейв – как-то бросила во время бомбежки, когда жались друг к другу на станции метро «Оксфордская площадь»: «В жизни каждого должно быть приключение, надеюсь, что это не оно». Пусть же и в моей жизни будет приключение, а не сплошные метания между домом, умирающим отцом и выдуманным мужчиной-детективом.

– Спасибо, мистер Моррис, вы меня очень сегодня выручили. – Я протягиваю ему деньги с заднего сиденья. Деньги он берет, но выглядит отчего-то обеспокоенно и не отворачивается.

– Как Чарли?

Несколько секунд пытаюсь осознать, кто такой Чарли.

– Я не видела мистера Доггера. Меня к нему не пустили.

– Хороший парень. – Бровь приподнимается сама собой. Парень? Мистер Моррис совершенно неверно истолковывает мое выражение лица: – Ну мы с ним в дартс играли в пабе. Он там всех сделал. Даже одним дротиком в другой попал на спор. Не верю я, что он кого-то грохнул.

Что я вообще знаю о Доггере? Ничего. Оказывается, он хорошо играет в дартс. Не понимаю, с чего взялась такая симпатия… Фамильярно хватает меня под локти и захлопывает перед носом двери. Вряд ли это меня привлекает, правда ведь? Неужели только внешность, я так поверхностна? Наверное, все же нет, наверное, дело в том, что я так долго была в одиночестве, словно в пузыре, что стоило появиться хоть кому-то – вцепилась в этого кого-то, как борзая в зайца. На самом деле так вести себя еще более недостойно, чем быть поверхностной.

– А кто тогда? Как вы думаете, мистер Моррис?

– Да поди ж ты разбери! К этой Психю полдеревни таскалось, кто-то из половины и грохнул.

– Спасибо, мистер Моррис.

– А как вы назад, леди Агата?

Так же, как открываю двери в такси, – самостоятельно.

– Все в порядке, спасибо.

Коттедж миссис Тернер в тюдоровском стиле горит окнами, желтый падает на лужайку, вырезает из темноты расплывчатые силуэты старомодных цветов – мои любимые штокрозы, анемоны, а это вроде бы астильбы. Летом садик должен выглядеть очень нарядно. Я иду по гравийной дорожке, стучу в красную голландскую дверь, готовая выслушать целый ворох причитаний. Ничего, справлюсь, в конце концов за любую информацию нужно платить. За эту заплачу душевными страданиями.

– Простите за вторжение, миссис Тернер.

Миссис Тернер в простом бежевом платье – без фартука выглядит странно, будто у нее не хватает руки, к примеру – смотрит и часто-часто моргает. Цвет ее лица сливается с цветом оштукатуренных белым стен.

– Божечки, да что ж вы… Леди Агата… Да… Божечки… Случилось чего?

– Все в порядке, миссис Тернер. Разрешите войти?

Она суетится, пропуская меня. Перед тем, как повесить пальто, скидывает куртку супруга прямо на пол, бормоча про то, что Артуру и так сойдет.

– Мейбл, чего там? Снова, что ли, викарий с бр…

А вот и собственно Артур, которому и так сойдет. Супруга миссис Тернер я видела на похоронах отца, но тогда была не в том состоянии, чтобы составить о нем хоть какое-то впечатление. Артур Тернер похож на постаревшего монаха Тука, по крайней мере, читая в детстве «Робина Гуда», я представляла его себе таким – кряжистый, лысый, с хитрыми глазами. Увидев меня, мистер Тернер в отличие от жены не теряется:[16]

– О! Леди Агата! А я думал, старый черт викарий!

– Артур, что ты мелешь!

– А что я сказал? Леди Агата, а вы как думаете, викарий-то наш тот еще старый…

– Артур, уймись!

Мы неловко толчемся в маленькой прихожей, я смиренно разглядываю виндзорский стул у вешалки. Кстати, я же его и отдала миссис Тернер пару лет назад. И кстати, вынуждена согласиться – викарий наш и правда тот еще старый черт.

– Я бы выпила чаю.

Руки взлетают к лицу пугаными утками – миссис Тернер бежит на кухню ставить чайник. Я следую за ней.

– Ассама-то у меня не водится. Тетли-то вы не побрезгуете, леди Агата?

– Все прекрасно, Тетли замечательно.

Кухня маленькая, с традиционной плитой «Aga». У миссис Тернер, оказывается, довольно большая коллекция стаффордширских тарелок: тут белые, зеленые и синие экземпляры с сельскими пейзажами и сценками – они занимают почетное место на узкой полке для посуды на стене напротив плиты. Не могу сказать, что я в восторге от этого вида декоративного искусства, но они удивительно дополняют образ самой миссис Тернер.

– Я приношу извинения за то, что так грубо вела себя на кухне, миссис Тернер.

– Да что вы, леди Агата! Я иногда мелю, что мельница. Ничего, сказали и сказали, я уж забыла. Вы за этим, что ль, приехали?

– Не совсем. Расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете про убийство гадалки. – Она оборачивается, сжимая в руках хрупкий заварочный чайник так сильно, что я боюсь, как бы тот не треснул.

– Вам-то к чему эта печаль, леди Агата?

Я не собираюсь объяснять ей про приключение, и про Доггера, и про то, что с ума сойду окончательно, если буду сидеть на месте и ждать. Я ждала пять лет, самое время начать делать хоть что-нибудь. Я не собираюсь объяснять, поэтому снова начинаю стаскивать перчатки. Кажется, молчание для миссис Тернер лучший ответ – отворачивается.

– Так чего я знаю-то… Тут немножко рассказали, там немного подсказали… Помешались все на этой Психе. Как появилась у нас здесь… Скушайте хоть печеньку, вы же такие любите. Смотрите, прям свеженькие.

– Я не голодна, спасибо.

– Вот ведь засранец этот Доггер, что его черт туда понес?

Миссис Тернер ставит чашки – симпатичные, с ивовым узором, – но они не подходят под тарелки на стенах.

– Простите, не улавливаю связи между печеньем и Доггером.

– Ой, леди Агата, это не по этому вашему, конечно, по этикету, или как там, но все вы улавливаете.

– Миссис Тернер, я же просила не говорить со мной на эти темы. Давайте вернемся к гадалке.

Миссис Тернер недовольно поджимает губы, но смиряется.

– Псише эта… ну, года три назад приехала… она ж не местная. А откуда приехала, не говорила. Говорила, духи нажужжали… Харвуд сэр тогда плох стал, вам не до гадалок было. Гадала она, значит, и на картах, и по рукам, и по черт еще знает чему. Рассказывала, что ее в Лондон сам Черчилль вызывал, чтобы она ему помогала планы фрицев разгадывать.

– Черчилль?

Даже я не видела Черчилля, если уж на то пошло, только по радио слышала. Он так говорит, будто кто-то только начинает упражняться в чревовещании, но Фултонская речь – нечто совершенное, нечто, что возрождает в тебе личную ответственность за то, как прожит каждый из дней.

– Ну, вот вы тоже поняли, что языком она только мелет. Если корочка-то сладенькая, на начинку пирога и не глядят, да? А начинка там, леди Агата, была… А все ж верили. Я Милли нашей еще сказала, что если узнаю, что ходит, за уши оттаскаю… И тут ее, значит, шаром по голове.

Очень быстрый переход, но миссис Тернер лучше не останавливать.

– И Мэри говорит мне, главное, идиотка эта старая, я вашего видела – да его как не заметишь, он же за шесть футов давно уж уехал, и лицо, что у этих ваших на потолке, у нас тут таких и не водилось отродясь… Вот он вышел, значит, а потом, значит, вошла Эмма и так заорала, что Мэри услышала и побежала, и уже вместе они полицию вызвали.[17]

– Кто такая Мэри?

– Да Мэри Бэккер, глаза у нее еще такие прозрачные, ведьмины… знакомка моя. Да вы ее точно видели.

– Я не поняла, куда Мэри побежала и откуда выходил Доггер?

– Так из гадалкиного дома.

– Вы можете назвать адрес?

– А вам зачем, леди Агата?

– Я составляю карту Харвуда.

Очередной блестящий пример лжи.

– Старуху обманываете. – Миссис Тернер качает головой, а потом вдруг необыкновенно оживляется: – Знаю, знаю, чем вас угостить! Ох, вы в детстве и любили! За уши было не оттащить! – Неужели у миссис Тернер припрятаны плитки из конской мяты?.. Нет, она достает из духовки «жабу в норке». О боже. К горлу подкатывает ком. Бедная миссис Тернер забыла – я ненавидела «жабу в норке», ненавижу и буду ее ненавидеть до конца своих дней. В этом блюде отвратительно все – от названия до внешнего вида. – А? Кусочек?[18]

Непробиваемая женщина!

– Миссис Тернер, я вам очень признательна, и совершенно не хочу вас обманывать, но… – Меня сейчас вырвет от этой жабы, а, боже. – Придется, если вы будете задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. И нет, я не буду «жабу в норке», спасибо большое.

– Эх! – Она искренне расстраивается и прячет противень обратно в духовку. – Да, на Харвуд Мьюс, домик там такой. У нее еще на двери бесенок.

Я отпиваю чай и встаю, вновь натягивая перчатки. Харвуд Мьюс совершенно точно недалеко, всего лишь надо пересечь Черч Лейн и… Улица недалеко, если правильно представляю дорогу – с ориентированием на местности у меня некоторые проблемы. Когда была ребенком, группы девочек-бойскаутов еще не организовывали, ведь девочкам свежий воздух и солнце вредят. Девочки должны быть бледны, анемичны, чтобы потом достойно умереть в родах ко всеобщему удивлению. Как моя мать.

– Спасибо за чай, миссис Тернер.

– Леди Агата, а назад-то вы как? Такси-то уехала.

– Я…

Тут на кухню заходит мистер Тернер. Я совершенно забыла, что он в доме, так тихо сидел в гостиной.

– Мейбл, а ты к Поттсам сходи, там ж, может, Джон как раз…

– Ох, и правда что. Ждите, леди Агата.

– Все совершенно…

– Да пусть старушка сходит, она ж не уймется.

Я снова сажусь на стул – напору четы Тернеров мне нечего противопоставить. Хлопает входная дверь, мистер Тернер оживляется:

– Диверсию планируете? Разведку? У нас десять минут, пока Мейбл дохромает туда-обратно.

– Мистер Тернер, я совершенно ничего не планирую.

– Так, леди Агата, либо вы мне доверяете, либо я помочь вам не смогу.

В напряжении стискиваю ручку сумки. Мистер Тернер смотрит на меня, выжидающе прищурившись. В балладе монах Тук затевает с Робином Гудом драку, но я не той комплекции, чтобы драться с мистером Тернером. С чего вдруг он хочет мне помочь? С чего вдруг мне принимать его помощь?

– Разведку.

Он так громко хлопает в ладоши, что я вздрагиваю, и издает победный смешок.

– Вот и славно! Я в вас не ошибся.

Мистер Тернер с неожиданной для своего возраста стремительностью убегает с кухни. Я смотрю в темное окно над раковиной. Как он вообще понял, что я собираюсь сделать?

Не проходит и минуты, как возвращается – в руках потрепанный тропал и резиновые сапоги.[19]

– Переодевайтесь, леди Агата.

– Зачем?

– Так у нас разведка или что? Маскировка, леди Агата, вот что важно! Ваше-то пальтецо, может, и красивое, а попади вы в болото? А? Что будете делать, леди Агата?

– Умру, очевидно.

Определенный резон в его словах есть. Я встаю, ставлю сумку на стол и стаскиваю перчатки – просто стаскиваю, не жеманничая.

– Тропал мне друг отдал, он в норвежской кампании участвовал, сорок девятая пехотная дивизия. Ему без надобности, а мне сгодится, я-то сам в восточно-йоркском полку служил, линия Мажино, слыхали? – Я киваю. Тропал на подкладке из слежавшегося пуха пригибает к земле и очень широк в плечах, но мистера Тернера это не смущает, напротив, он одобрительно кивает. – Там молодежь все больше была, да и пара старичков – так, боевой дух поддерживать. – Снова смешок, глаза блуждают. – Сапоги, сапоги, леди Агата, вам косынку бы еще какую, да времени нет. Ну что, готовы? Куда у вас вылазка? В тыл врага?

Может, он нездоров? Или он так шутит?

Но я не протестую. Во-первых, это глупо, когда у человека так горят глаза, во-вторых, все, что он говорит, звучит разумно. Наверное, мистер Тернер просто воодушевлен вечерним визитом и маячащей на горизонте тайной… Погоди, Агата, ты про него или про себя?

– В кармане фонарик. Не абы что, «Суперлюкс», вам может понадобиться. Теперь выходите через заднюю дверь и никогда не говорите Мейбл, что я все это устроил. Я буду все отрицать. А она завтра вещи в Харвуд-Хаус принесет. Сапоги великоваты? Это даже хорошо, никто не подумает, что в разведку пошла женщина.

– Хорошо, мистер Тернер, как скажете.

Я киваю и считаю уместным улыбнуться. Как они ходили, маршировали в этом тропале? Тяжелый, ткань плохо гнется… Происходящее сейчас очень глупо, но зато оно происходит. В реальности.