– Боже, Агата, я ослеплен. – Мэттью взлетает по лестнице. Он настолько полон энтузиазма, что меня начинает подташнивать. Я явно перебрала вчера со змеями. И с лестницами, кстати, тоже – легла в три, а Доггер остался еще посидеть, как он выразился. Но оно того стоило, было весело. Хотя и не пойму, что именно весело – по большей части я жульничала, а Доггер занудствовал, что я жульничаю. Да. Вчера было весело, зато сегодня неожиданно для себя зеваю с самого утра. Обычно не ощущаю недостатка сна так остро.

– Чем?

– Твоей красотой, естественно. – Я отмахиваюсь. Впрочем, на мне и правда сегодня платье изумительного кремового цвета, почему бы и не поослеплять кого-нибудь после завтрака. – Ну что, как дела? Я звонил раза три, и мне три раза сказали, что ты где-то носишься. Неприлично, старушка.

– Каюсь.

– И даже про Доггера мне ни черта не рассказала. Ого, а это кто? – Собаки стоят в дверях и недоверчиво смотрят на Мэттью. Обычная их приветливость куда-то подевалась, только Гризель слегка подергивает сосисочным хвостом. Дверная створка начинает медленно закрываться, я едва успеваю ее перехватить. Да что с тобой? Это же Мэттью.

– Решила несколько разнообразить рутину. Это Гризель и Гридигут.

Мэттью смеется, но на собак смотрит настороженно.

– Они тебе ковры попортят.

– Гнусные наветы! – Единственное, что попортили собаки – нервы Милли, да и то самую малость, отчего-то именно ее выбрали для игры «догони и отними». – В Харвуд-Хаусе никто не портит ковры, правда ведь, круассанчики?

Круассанчики довольно вертятся и уносятся обнюхивать машину Мэттью, самого Мэттью при этом игнорируя. Его это, судя по всему, оскорбляет – губы поджимает весьма сурово.

– На самом деле это Доггер просил тебя пригласить. Хочет с тобой поговорить.

– По поводу?

– Понятия не имею.

Мы входим в холл, тут странно холодно. Я оборачиваюсь на окна. Приоткрыты. Странно. Да почему же ты настолько не рад?

– А надолго он здесь? Или ты решила его насовсем оставить?

– В каком смысле насовсем?

– Ну, мало ли, может, ты его прикормила. И теперь он в стае. – Мэттью кивает в сторону собак, убежавших к машине. Что за наглость? Доггер живет в моем доме, значит, только я могу придумывать шутки с его фамилией.

– Прекрати, Мэттью. Ты на меня обижен, потому что долго не звонила, но у меня были дела. Это не повод вымещать раздражение на Доггере.

– Ну, понятно. – Он хмыкает. Слишком многозначительно, чтобы оставить без внимания.

– Что именно?

– Вымещать раздражение надо на тебе, а не на Доггере. Какая же ты зануда.

– Ты совсем не в духе. Попробуй купить в следующий раз ботинки на полразмера больше.

Я стучусь в дверь кабинета. Почему-то Мэттью это несказанно удивляет. Даже открывает рот для едкого комментария, но я успеваю первой:

– Доггер, Мэттью пришел.

– Да, я его жду.

– Ты теперь за дворецкого? – Мэттью переходит на доверительный шепот: – Хозяйка не жмотится, платит хорошо?

– Ха-ха-ха. Заходи. Давай.

Доггер, кажется, влип в это кресло, возможно, виной тому пролитое варенье… Впрочем, судя по желтизне вокруг глаз, он не ложился. Удивительно все же, как подходит кабинету. Такое непередаваемое ощущение – мало того, что кабинет в зеленых тонах, так еще и будто ему по размеру. Тут уместно сравнение с костюмом: на одном будет смотреться как влитой, а на другого сядет комично. Так вот, кабинет подходит Доггеру как влитой. Что радует. Ведь прекрасно, когда комната обретает хозяина, когда хозяин двигает стулья, ищет что-то на книжных полках, капает на столешницу варенье, а потом заботливо протирает ее. Жизнь. А смерть – белые чехлы. Я не хочу думать о запертых, душных, пыльных комнатах второго этажа. Не хочу и не буду.

– Доггер, мне нужно присутствовать при разговоре?

– Нет, Агата, спасибо. – Интересно, он не подает Мэттью руки, только сдержанно кивает. Впрочем, Мэттью тоже не спешит преодолеть расстояние до стола. Что изменилось? Я же помню, они очень мило шушукались в церкви. Не сказать, что друзья, но такого напряжения точно не ощущалось.

– Только откройте окно, проветрить, а то вы оба задохнетесь. И мне придется объясняться с инспектором Митчеллом.

На самом деле, послушать бы было интересно, но, во-первых, такими темпами Блэквуд меня и правда обезглавит, а во-вторых, Мэттью все равно все выболтает.

* * *

– Тук-тук? Леди Агата, можно вас почтить своим присутствием?

– Можно, почтите. Как прошел разговор?

Я выдергиваю из машинки лист и кладу написанным вниз на стопку.

– Ну… – Мэттью падает в кресло, закидывает ноги на подлокотник. – Доггер запретил мне тебе рассказывать.

– И ты его послушаешься?

Мэттью выглядит даже немного виновато – потирает шею, будто та затекла. Доггер что, дал ему подзатыльник для устрашения?

– Он был очень убедителен. – Мэттью пытается напустить на себя серьезный вид, нахмуриться, но у него не выходит. – Почему ты не рассказала, что у тебя проблемы?

– Не успела, Мэттью. Я их решала. – Убираю стопку листов в ящик стола. Мэттью никогда не интересовался, что я постоянно печатаю. Может, думает, веду таким образом бухгалтерские книги?..

– Ну, мы могли бы решить их… вместе? – Я роняю ключ, он ударяется о ножку кресла, улетает куда-то под стол. Распрямляюсь и с удивлением смотрю прямо на него. Мэттью что, хочет меня поддеть? Не похоже. Вполне искренняя улыбка.

– Мы уже пробовали, Мэттью, не вышло.

– Что-то не понимаю, о чем ты. Когда пробовали?

– Как это… Ты не понимаешь?.. – Я в удивлении смотрю на Минерву. Отвечает мне точно таким же взглядом, полным непонимания. Да даже Гомер с тромплея чуть ниже смотрит озадаченно. Философы, мыслители и поэты бессильны, когда речь идет о людской логике. О мужской логике. Она настолько загадочный зверь, что и Карл Линней его не классифицирует. Где он, кстати? А, вот. Привет, Карл. Бюст стоит на полке над дверью, и уверена, сплетничает обо мне ночами с бюстом Ньютона.[42]

– Ну, поясни, старушка, сжалься.

– Я тебе писала на фронт, правильно?

– Да.

– И ты мне отвечал?

– Да.

– Нет. – Я очень стараюсь говорить спокойно, но зачем-то беру в руки карандаш и так давлю на его концы, словно хочу переломить. – Точнее через раз. Я думала, ты просто не можешь отвечать. И когда я приехала тебя встречать на вокзал, кого я там увидела?

– Меня?

– Ты что, совсем идиот? – Откидываю карандаш от себя к черту. Не хочет ломаться, и не надо. Сломаю что-нибудь другое. – Я увидела там Люсьен, которая кричала на Амалию.

– Ты даже помнишь, как их звали?

Что ж, этого и следовало ожидать. Тяжело вздыхаю. Такая ремарка вполне в стиле легкомысленного Мэттью. А на что ты рассчитывала, Агата, на раскаяние? У него все, что было две недели назад – уже далекое прошлое. А тут ты говоришь о событиях почти пятилетней давности. Кому оно нужно, кроме тебя? Впрочем, нужно не нужно, но мой Гейнсборо как висел, так и висит в пассаже, а вот Харрингтоны своего продали года два тому назад. Возможно, это как-то связано, возможно, если не дорожишь воспоминаниями, настоящее тоже рассыпается. Впрочем, что расстраиваться, я явно была во власти детского незрелого чувства, первой влюбленности. Отвержение прошло травматично, но оно необходимо для вступления в сознательный возраст. Ведь взросление – потеря иллюзий.

– Да, помню.

– Я тогда не был готов к серьезным отношениям с тобой.

– Ну, ты же не думал, что я буду ждать, когда ты будешь к ним готов? К чему сейчас такие предложения?

– Вообще-то думал.

– Прости?

– Ты даже в Лондон не ездишь, сидишь тут, как престарелая тетушка. – Неожиданно в его голосе появляются мерзкие увещевательные интонации. – Поэтому…

Я не дослушиваю. Я встаю, он осекается. Я встаю так медленно, что сама не могу понять, как у меня это выходит. В руках откуда-то берется нож для писем. Бросаю его вниз к карандашу. Мэттью снимает с подлокотника ноги. И сводит брови.

– Ты что о себе возомнил, Мэттью? Я буду тебя ждать? Я?!

– А какие у тебя варианты, Агата? Мой дед… – Он опускает голову, как бык. Прекрасно. Давно хотелось выломать чьи-нибудь рога, но приличия сдерживали.

– Твой дед? Твой дед был баронетом. Дед! Баронетом! Не позорься!

– А у Доггера у твоего кто дед? Из работного дома кто-то?!

– Не смей. Оскорблять. Доггера. Если тебе нечем похвастаться, кроме деда баронета…

– Ах, как ты запела, графиня Харвуд! – Он вскакивает и сжимает кулаки, издевательски покачивая головой: – То-то ты перед ним скачешь. Время поджимает?

– Ты понимаешь, что и кому говоришь? Или совсем повредился в уме от величия деда баронета?

– Ах, простите, ваша светлость, как посмел!

– Пошел вон, Мэттью.

– Даже и…

– Встал и вышел, я сказала.

– Подумай, Агата. С таким характером, как у тебя…

Я не желаю это выслушивать.

– Мой характер никогда не был твоей проблемой и никогда ей не станет, Мэттью Харрингтон. Пошел вон, невоспитанный ты…

Хлопает дверью так, что бедный Линней, кажется, чуть смещается. Это моя дверь. Это мой Линней. Снова сажусь, хватаю нож и в озлоблении стучу им по стопке листов. С каждым разом все сильнее и сильнее. Я-то решила, что нехороша для него. В этом нет ничего ужасного, это правда жизни, – подумала, может, ему нравится другой тип женщин, может, он… А он, оказывается, ждал, что я буду ждать его! Я! Его ждать! Я! Агата Ласселс будет ждать Мэттью Харрингтона! Убедила себя, дура, что должна держаться молодцом и не портить многолетнюю дружбу своими никому не нужными излияниями чувств. Делала в письмах прозрачные намеки, что скучаю по нему не только как по другу. Отец говорил: мужчину на войне надо поддержать! Поддержала! Я, Люсьен и Амалия! Дура! Еще и… А-а-а!

Снова отбрасываю нож. Мое время поджимает… Поджимает мое время. Когда мое время действительно подожмет, я подожгу дом вместе с собой, чтоб он не достался побочным Ласселсам. Вот так вот. Каков наглец!

Дверь приоткрывается, набираю в легкие воздуха, чтобы закричать по-настоящему. Во весь голос. Но это Доггер. Еще его не хватало.

– Агата, это ты… была так возмущена? – Выглядит обеспокоенно.

Еще и ты меня предал, каменный ты чурбан! Ударяю по столешнице ладонью. Кабинет Доггера вообще в другом крыле! Как ты умудрился! Что-то жалобно присвистнуло в каминной трубе. Вот и не смей больше. Не так и громко я ругалась. Первый раз в жизни, можно сказать.

– Я бы хотела побыть одна, Доггер, извини.

– Хорошо, прости, что помешал.

Дверь закрывается, но не до конца. Да что ты хочешь?! Мне проверить, что он точно уехал? Хорошо! Отлично! Подхватываю с каминной полки канделябр. Прадед Мэттью баронет, а мой прапрадед вешал браконьеров на суку, так почему бы его праправнучке не запустить в хорнет канделябром? Не в порыве ярости, а вполне сознательно!

Быстро выхожу из кабинета – Доггер уже куда-то делся, – прохожу влево, вправо, через музыкальную комнату и внутренний дворик – о, древовидные пионы в этом году расцветут на редкость густо, астильбы тоже дали много стрелок… Не отвлекайся от злости на астильбы, Агата! Воинственно встряхиваю канделябром и прохожу в одну из закрытых комнат. Когда-то официально называлась гостиной четвертого графа Харвуда. Но граф умер и гостиная умерла. Приоткрываю окно и неожиданно слышу голос Доггера. Прячусь за штору, от пыли хочется чихать. Видимо, разговаривает с Мэттью у машины. Еще бы собаки так громко не лаяли, было бы замечательно.

– …ей сказал?

– Отвали, Чарли, не твое дело. – Звук открывающейся двери.

– Теперь мое.

Боже мой. Какие откровения. Я отставляю канделябр на столик. У Доггера очень злой голос. Неожиданно злой.

– Это с чего вдруг твое? С того, что ты тут вписался, как родной, на все готовое?

Доггер так яростно и коротко смеется, как лает – вот ведь привязалось, – что я крепче вцепляюсь в занавеску.

– Зависть, Мэттью, грех.

– А, значит, выслужился, получил, да?

Раздается звук – Мэттью то ли всхлипывает, то ли вскрикивает, – я не выдерживаю и высовываюсь из-за занавески. Доггер запихивает его, держащегося за живот обеими руками, в машину. Доггер не церемонится, кажется, еще немного, и начнет помогать себе ногой. Может, их окликнуть? Нет, плохая идея, Агата… Доггер хватает Мэттью за шею и впечатывает лицом в руль. Пронзительный вопль гудка. Собачий лай. Боже ты мой. Наклоняется, шепчет что-то Мэттью на ухо и аккуратно захлопывает дверцу. Прячусь за занавеску вовремя – Доггер разворачивается, вкладывая руки в карманы, и собирается подниматься по лестнице.

Выслужился? Я присаживаюсь на накрытое чехлом кресло. Ветхая ткань натягивается и трещит, в воздух поднимается столб пыли. Прикусываю ноготь аккуратно, чтобы не попортить лак. Выслужился и получил? В каком…

А.

О!

О…

Боже. Ну, Мэттью Харрингтон, вы превзошли себя. Кто бы мог подумать? А ведь был такой милый мальчик. С чего его так… разнесло? Ничего же не случилось… Это ревность? Очень глупо в таком случае. У него была масса возможностей проявить свой интерес, а так получаюсь детской игрушкой: у одного есть лопаточка и второму тоже надо. Впрочем, я плохо знаю детей, может, они так себя не ведут… Но что-то похожее на драку за обруч у нас с Мэттью было абсолютно точно… Впрочем… Я умаляю свое достоинство сравнением с лопаточкой. Но иначе поведение Мэттью не объяснить. Это все, безусловно, грустно, и я даже немного осуждаю Доггера… Но разбитый нос Мэттью греет душу. Вероятно, я плохой человек. С ужасным характером. С другой стороны… Какой есть. Уж извините.

* * *

Весь прошлый день Доггер многозначительно на меня смотрел, особенно за ужином. Обсуждали разные мелочи, пока он неожиданно не проявил невиданного интереса к развалинам. Я около часа сперва живописала их, а потом еще полчаса рассказывала свои теории, почему замок в итоге покинули. Никаких таинственных происшествий, но, скорее всего, это связано с неудобством жизни в нем. Доггер слушал, кивал, подкармливая рассказ вопросами, пока я наконец не обнаружила, что у меня пересохло горло от такого долгого монолога. Удивительно, но за завтраком Доггер сидел также в прекрасном расположении духа, что странно – ведь Макс ходит где-то неподалеку, – пока, наконец, не сказал:

– Я позвонил Джеймсу.

– И? Что он сказал? – Не доношу до рта третью ложку каши. Еще немного, и все же доковыряю до герба.

– Он несколько удивился, что ему звоню я. – Наверное, «удивился» тут заменяет «чуть не умер от страха» – не будем забывать, что все знакомые Доггера его отчего-то боятся. – Но потом на все согласился.

– Замечательно!

Доггер сдержанно улыбается. Какая прелесть, теперь, может быть, что-то и получится. На самом деле идею с открытием сада мне косвенно подсказал отец – рассказал, что одни из его знакомых разрешают за скромное вознаграждение устраивать свадьбы в своем саду. А ведь у Де Люров нет даже водопада – я специально уточняла. А у нас и мост есть, поэтому вознаграждение будет нескромным. Помощнику режиссера я же обозначила сумму в два раза выше той, что они предлагали, но ничего, помялись, пофыркали, потом вспомнили, что у меня аутентичная XIX веку обстановка, и сдались. Возможно, задумки все же реализуются, и получится в следующий сезон отложить немного на ремонт. Очередной. Пока ремонт абстрактный, но как только сумма скопится, обязательно что-нибудь случится. В прошлый раз ни с того ни с сего рухнул один из пролетов оранжереи – сгнили деревянные части конструкции.

– Тебе надо будет все подробно расписать и отправить ему письмом. Если немного надавить, думаю, он может отказаться и от процента.

Доггер задумывается за столом. А Гризель задумывается под столом – смотрит на меня и чуть ли не плачет. Господи. Да зачем тебе эта гадость? Я зачерпываю в ложку побольше овсянки. И только собираюсь опустить ее под стол, придерживая снизу салфетку, чтобы не капнуло, как Доггер так рявкает, что я чуть не роняю овсянку Гризелю на голову:

– Не смей!

– Господи, Доггер, не надо так орать. Я испугалась.

– Извини, это собаки, Агата, а не дети. Не надо приучать их кусочничать.

– Да, я заметила, что это собаки. Ты прав, но он так смотрит…

– А если я так на тебя буду смотреть, ты тоже будешь скармливать мне все подряд?

Я смеюсь над строгим выражением его лица – совершенно не подходит под сказанное.

– А ты попробуй, и узнаешь.

Он отчего-то смущается и утыкается в тарелку. Я хочу скормить Гризелю кусочек хлеба, пока Доггер не смотрит, но тот успевает умчаться по важным собачьим делам. Да, возможно, стоит начать готовить керосин уже сейчас. Даже с настоящими кобелями не ладится, что уж говорить о кобелях человеческой породы.

* * *

Колин что-то к нам зачастил: не прошло и дня, а он снова тренирует собак на лужайке. Как бы такое рвение не нанесло бюджету непоправимый урон. Надеюсь, мистер Эндрюс, когда договаривался с Колином, намекнул, что мои финансовые возможности не беспредельны. Впрочем, результат – я наблюдаю на этот раз из-за потрясающе разлапистого килеватого можжевельника – есть. Гридигут несколько неохотно, но садится по команде. Нет, собаки, конечно, необыкновенно милы, но, думаю, причина частых визитов все же в другом… Неожиданно меня посещает действительно хорошая идея, и, что удивительно, на этот раз она никак не связана ни с сюжетными поворотами в детективе Холмски, ни с убийствами, ни с угрозами малознакомым людям.

– Колин! Здравствуйте.

Он страшно смущается, краснеет, но на этот раз хотя бы не роняет сушеное мясо в траву.

– З-з-з…

Я взмахиваю рукой, прерывая Колина, к его же облегчению, судя по беспомощно вытянувшемуся лицу.

– Колин, я хочу провести эксперимент. Возьмите Гризеля или Гридигута на руки и гладьте.

Колин смотрит на меня как на сумасшедшую, но смиряется с чужой волей и покорно подхватывает Гридигута на руки. Тот не очень понимает, что происходит, или чувствует запах угощений от рук Колина, и пытается выкрутиться. Не всегда надо делать то, что хочешь, дорогой. Иначе я бы только и делала, что листала «Иллюстрированную Британию» и перечитывала Ивлина Во. Отчего-то «Незабвенная» не оставляет меня равнодушной, я вновь и вновь возвращаюсь к роману, и каждый раз нахожу все новые неутешительные параллели. Единственные, с кем герои, по сути, имеют отношения – покойники, с живыми людьми у них не ладится. Я недалеко от них ушла. Хотя сам роман, безусловно, гротеск. А может быть, и нет. Я морщусь – к чему тут эти размышления? Остается только провести парочку параллелей с «Черным обелиском» Ремарка, и можно писать аналитическую статью.

– А теперь гладьте его. Только смотрите на собаку, а не на меня.

В глазах Колина читается уже не просто удивление, а страх. Вероятно, из-за страха и делает то, что прошу. Гридигут недовольно тявкает.

– Как вам погода сегодня?

– Хорошо, когда солнечно, леди Агата. Вы не подумайте… Опачки.

Боже, да неужели. Может, стоить сменить фамилию на Фрейд?.. Или имя на Зигмунд. Довольно эпатажно. Я улыбаюсь.

– Берите Гридигута, Колин, и идите поговорите с Милли. Она очень расстроена, что у вас не получается побеседовать.

Скорее, Милли раздражена, но об этом лучше умолчать. Колин мнется и продолжает наглаживать Гридигута. Тот, похоже, смирился со своей участью – навертелся и решил подремать.

– Да я ж… Да Милли ж…

– Почему бы не попробовать, Колин? Что же, вечно прятаться в саду? Иногда стоит рискнуть. Тем более, заикание роднит вас с королем Георгом VI – он справился с проблемой, и вы справитесь, я уверена. – Какой чудесный совет, Агата. Почему твои чудесные советы не работают на тебе самой? Ты всегда достаточно настойчива, а выходит чаще всего как-то… на грани хамства.

Колин благодарит меня вполне искренне и больше не запинаясь, но я его не слушаю. Я бреду вглубь сада, к лабиринту, он плохо выстрижен – мистер Эндрюс не успевает ухаживать за самшитом. Ничего, если ситуация с лордом Эшертоном и правда разрешится благополучно, найму еще людей… Наверное, я справлюсь. Я постараюсь. Я тоже хочу быть как Георг VI.