Исчезновение Эрика Леве удивило и встревожило Дитриха Зиберта. На профессора это было не похоже. Когда в среду он не пришел в гости, как обещал, а на другой день не появился в Физическом институте Общества Кайзера Вильгельма, Зиберт забил тревогу и поутру наведался на Хоринерштрассе, где Леве снял квартиру. Дверь никто не открыл.

Зиберт не знал, что и подумать. Он собрался уже идти в полицию, чтобы разыскать старого товарища, как вдруг по дороге в институт его задел массивным плечом некий тип в потертом кожаном пальто; он прошел мимо, но через пару шагов обернулся и приподнял старомодную шляпу:

—Прошу простить, господин доктор.

Зиберт настороженно вгляделся в его крупное, одутловатое лицо с пучком наполовину поседевших, неухоженных усов под плебейским картофелеобразным носом. В зубах дымился окурок сигареты.

—Мы разве знакомы?

—С этой минуты — да. — Сунув руки в карманы, мужчина, хромая, подошел ближе. — Вам не обязательно знать мое имя, а вот ваше мне известно.

—Вот как? — сказал Зиберт и испугался: неопределенности в жизни хватало и так, но чего хотелось меньше всего — так это сюрпризов от режима, которые в последнее время преподносились с периодичностью кузнечного молота, раскидывая людей — кого на фронт, а кого и в концлагерь.

Увидев, как изменилось лицо Зиберта, незнакомец улыбнулся:

—Не бойтесь, я не из гестапо. — И, дав Зиберту секунду, чтобы расслабиться, добавил: — Хотя возможность взаимодействовать с тайной полицией у меня имеется.

—Что же вам от меня нужно? — Зиберт выпрямил спину и сложил руки на набалдашнике своей трости.

—Понимания. Понимания и способности применить ваш аналитический ум к тому, чтобы избавить нас от последствий опрометчивых поступков. — Незнакомец перегнал окурок в другой угол рта и предложил: — Давайте присядем на скамейку.

Зиберт пожал плечами и неохотно последовал за ним. Сели.

—Но пока я вас не понимаю, — пробормотал Зиберт.

—Сейчас. — Незнакомец выплюнул окурок и зажег новую сигарету. — Скажите, доктор, давно ли вы видели профессора Леве?

—Да вот, собственно, первого января. Он гостил у меня… А что?

—Правильно, первого.

—Но он куда-то пропал. Вчера я ждал его на кафедре…

—Всё очень просто, — сказал незнакомец. — Его, видите ли, убили.

—Как убили?!

—Застрелили возле дома, где он поселился. Как раз первого числа.

В глазах Зиберта отразился искренний ужас:

—Боже мой, Боже мой… Как же это?.. Кто же мог это сделать?

—Да друзья ваши и застрелили.

Потрясенный Зиберт раскрыл рот, как рыба, выброшенная на сушу, и уставился на незнакомца, который раскуривал погасшую сигарету, ворча:

—Скоро «Экштайн» корой набивать станут, черти пузатые.

Откуда-то возникла кошка и принялась тереться о его штанину. Он подхватил ее и уложил себе на колени.

—Помилуйте! — взмолился Зиберт. — О каких друзьях вы говорите? Мои друзья — в Физическом институте. Ученые! Люди науки!

—Американские, Зиберт, — пыхнул сигаретой собеседник. — Американские друзья. Из Управления стратегических служб США. Они и убили. Два выстрела — в грудь и в шею.

Зиберт онемел. Лицо покрылось воспаленными пятнами. Наконец он овладел собой в достаточной мере, чтобы прошептать:

—Вы с ума сошли, никаких американских друзей у меня нет. Нет и никогда не бы…

Тяжелый взгляд незнакомца оборвал его на полуслове.

—Вы хотите убедить в этом гестапо?

—Что?

—Послушайте, Зиберт, мы не можем тут долго с вами разговаривать. Вы ввязались в серьезную историю, в серьезную и опасную историю. Вас поймали. Зачем выкручиваться? У вас есть жена. Дочь в Мекленбурге. Малолетний сын. Вам бы сбагрить их в Португалию. Вам их не жаль? Вы так любите американскую разведку?

—Уверяю вас, вы заблуждаетесь.

—Впрочем, можно и не знать наверняка — американцы, англичане? Все они на одно лицо. Главное, чтобы не русские. Верно ведь? Но несомненно одно: они — враги рейха. А у нас с врагами не церемонятся.

—Бог мой, как мне вас убедить, что все это — чудовищная ошибка?..

—Ваши друзья убили Леве. Враги ваших друзей убьют вас. Простая арифметика, не так ли?

—Я ученый, господин… мм… я ученый, а не… Какая еще разведка?

—У вас, Зиберт, только один шанс. Либо вы сейчас, именно сейчас расскажете мне всё, о чем я вас попрошу, либо станете упираться. Но знайте, если сейчас я уйду, мы с вами больше не увидимся. И визит в гестапо с полным пакетом аргументации и улик будет вам обеспечен. Решайте.

Гесслиц блефовал. Ему ничего не было известно о контактах Зиберта с УСС кроме того, что они, возможно, есть.

Встрече предшествовало экстренное совещание в Москве. Полночи Ванин со своими сотрудниками решали, что делать с Хартманом (он же Баварец) в свете убийства Леве в Берлине. Позиция Хартмана в переговорном процессе шведской разведки (а через нее — Интеллидженс сервис) с высшим руководством СС по вопросу урановой программы Германии выстраивалась полтора года и была уникальна. Вывести Хартмана из игры означало утратить важный канал информации, связанной со строительством атомной бомбы. А такими возможностями не бросаются. Вместе с тем неопределенность положения Хартмана после того, как кто-то отдал приказ избавиться от человека, отправленного им — именно им — в Берлин, наводила на следующие размышления: либо этот кто-то желал противостоять шведско-английскому альянсу в намерении расширить проникновение в атомный проект немцев, что маловероятно, либо он догадывался о связи Хартмана с советской разведкой, на что мог указать знакомый с ним вашингтонский агент в Берлине, — и тогда Баварца нужно было немедленно выводить из дела.

Сам Хартман прекрасно осознавал всю сложность возникшего положения. Он не сомневался, что интерес к его эмиссару проявили как раз американцы. Пока он действовал параллельно, за ним просто наблюдали, но стоило запустить своего человека на их территорию, реакция последовала незамедлительно. Было ли это связано с догадками о принадлежности Хартмана к советской разведке? Прямых доказательств у них не было, да и быть не могло. Их человек в Берлине назвал себя Жаном, а его — Иваном. Хартман не стал противоречить, но и не подтвердил. Так захотелось Жану — что ж, как говорится, на здоровье. В остальном они могли знать (или догадываться), что он является штатным агентом СИС или — что логично — сотрудником шведской службы безопасности. Можно предположить также, что УСС не подпускает никого со стороны к проблеме атомного оружия.

Иными словами, подумал Хартман, главная загвоздка лишь в том, считают они его красным или попросту «гасят» любые, исходящие от кого бы то ни было, попытки приблизиться к контактам, которые они числят своими? Если они видят в нем русского, тогда это провал. А если нет?

Проанализировав все доступные ему обстоятельства, Хартман встретился с цюрихским связным Бертом Штормом, немецким эмигрантом, владеющим бизнесом, связанным с поставками фотооборудования, за которым скрывался советский разведчик Сергей Чуешев.

—Передай в Центр, — сказал он, — Леве убили потому, что он вошел в контакт с Зибертом. А Зиберта, судя по всему, ведут американцы. Зиберт удобная фигура: оставаясь в Берлине, координирует какую-то часть урановой программы, разбросанной по всему рейху. Дальше. Они, конечно, знали, что Леве встретится с Зибертом. И, вероятно, знали, кто интересуется им на самом деле. Это знак лично мне — куда, мол, дурашка? Не суйся!

—Но понимают ли они, кто за тобой на самом деле? — спросил Чуешев. — Даже если просто догадываются, тебе надо уходить. Разбираться никто не станет. С англичанами они бы так не поступили.

—Я думаю, надо их переубедить. Как говорится, если не можешь пресечь, попробуй возглавить. Чтобы остаться в игре, стань нужным. И как можно скорее. Понимаешь? Надо показать амерам, что я для них свой.

—Но как?

В конце декабря Берия жестко подтвердил свое требование к политической и военной разведкам о максимальном приоритете любой, даже самой незначительной информации по разработке атомного оружия как в Германии, так и у союзников. Исключались любые ведомственные противоречия в этом вопросе. Ванину необходимо было принять решение не только верное, но и приемлемое для высшего руководства — ведь переговоры СС со шведами в Швейцарии вызывали в Москве самый живой интерес. Шифровка с инициативой Хартмана была доставлена в разгар совещания, резко изменив его ход.

К четырем часам у всех слезились глаза от табачного дыма. Как обычно, Ванин давал возможность высказаться другим, прежде чем сделать свой вывод.

—А ведь Баварец прав, — наконец сказал он, допив неведомо какую по счету чашку кофе и перевернув ее донышком кверху. — Не сегодня завтра люди Даллеса присоединятся к этим переговорам, а после подомнут их под себя. Уйдет Баварец — потеряем доступ к их содержанию. Обратно уже не зайти. Да и немцам разумнее говорить с американцами, чем с Черчиллем, от которого уже ничего не зависит. Все это понимают, движение тут встречное. Так? — Он посмотрел на Кравченко, капитана из 2-го отдела, Западная Европа и Скандинавия.

—По нашим сведениям, американцы сняли табу на контакты с СС, — сообщил тот. — А Шелленберг только что возглавил Военное управление РСХА. Стокгольм докладывает: через графа Бернадота он пытается выйти на Даллеса или хотя бы на людей из аппарата Стеттиниуса.

—Раз это неизбежно, надо помочь ему выйти, пока он не вышел сам, без нас, где-то в другом месте. — Ванин подошел к окну и приоткрыл фрамугу. Посмотрел на пустынную, черную площадь. — Как минимум получим возможность контролировать их намерения. — И задумчиво добавил: — Намерения наших врагов и наших союзников… Стало быть, будем настаивать, чтобы Баварец оставался в игре, сколько получится… Даллес придет на запах урановой бомбы, придет железно; ему это как кровь для акулы. Пусть связующим звеном станет Баварец. Он укрепит доверие к себе со стороны УСС, а отправку Эрика Леве в Берлин выставит как негласную инициативу шведов… Потом следует скоординировать наши действия в Цюрихе с Берлином. Рихтеру тоже придется покрутиться.

Ванин ни слова не сказал об альтернативе, которую рассматривали раньше, — вывести Баварца из-под потенциального удара. Наоборот, Хартману предстояло сыграть в пресловутую «русскую рулетку» — да ведь он и сам был не против.

Загнанный в угол Зиберт слабовольно осел, словно подтаявшая снежная баба. Он сдался и скис — и выложил Гесслицу всё, что тот хотел от него услышать.

—Вам не о чем беспокоиться, господин доктор, — лениво успокаивал его Гесслиц, поглаживая мирно урчащую кошку. — Мы не станем мешать вашим отношениям с друзьями из Вашингтона. Спокойно делайте то, что они просят, ведите себя, как обычно. В нужное время мы будем с вами встречаться и беседовать. Вы станете рассказывать обо всем, что нас интересует. Ну, и, конечно, оказывать услуги — необременительные, они не создадут вам проблем. Не волнуйтесь, об этом будем знать только мы с вами. — Глянув в бледное лицо Зиберта, Гесслиц протянул ему упаковку с таблетками. — Первитину хотите?

Зиберт затряс головой:

—Нет, не нужно. Староват я для первитина… Я так пони- маю, что вы хотите сделать из меня осведомителя? Шпика? — Голос его дрогнул.

—Это каким словом назвать. Точность определения зависит от понимания цели, которой служишь. Вы понимаете, кому и за- чем служите, Зиберт? У вас есть твердое знание, к каким последствиям ведет ваша деятельность? Вот когда доберемся до результата, тогда и станем разбираться с титулами — шпик вы или герой?

—Чтобы ответить на этот вопрос, хотелось бы знать, кто вы.

—Не важно… Скажем так: конкурирующая фирма.

—Вот видите, конкурирующая фирма. Все вы грызетесь за какую-то выгоду, убивая и обманывая, а к порядочности призываете таких, как я.

—Что поделаешь, доктор. Восторг честной драки остался в далеком детстве. Наивно думать, что правилам чести можно следовать всю жизнь, как бы печально это ни звучало. Сходите в районное отделение полиции, скажите, что пропал ваш товарищ. Там вам сообщат, что его убили. Обязательно сделайте это.

Гесслиц стряхнул кошку с колен и встал на ноги. Приподнял шляпу в знак прощания, но задержался на секунду, чтобы сказать:

—Да, и помните, если ваши американские друзья узнают о содержании нашего разговора, судьба Леве вам обеспечена.

Ночью он получил из Москвы шифровку с заданием найти подтверждение выхода на завершающую фазу разработки уранового оружия в Германии.