Даллес приехал в Аскону вечером 18 марта в сопровождении водителя и своего советника Гвидо Леверхази. На ночь он остановился в небольшом, довольно паршивом отеле «Эльвециа», высокие окна которого с зелеными ставнями выходили прямо на озеро. Это был осознанный выбор. Даллес отдавал себе отчет, что о его пребывании в отеле станет известно не одной только швейцарской службе безопасности и о назначенных на другой день переговорах с Вольфом будут судачить на каждом углу. Важно было другое: никому не придет в голову, что еще через день там же пройдет другая, более взрывоопасная встреча, в другом составе, с другими ставками. По замыслу, Вольф должен был прикрыть собой урановую сделку.

В стоявшую на берегу озера Лаго-Маджоре виллу зятя Геверница, скрытую в тени каштанов, Карл Вольф прибыл около полудня, когда Даллес, сдернув из-за во́рота салфетку, завершил свой второй завтрак. Вольфа вместе с его адъютантом штурмбаннфюрером Веннером и офицером разведотдела штаба СС в Генуе гауптштурмфюрером Циммером на сей раз сопровождали профессор Гусман, сотрудник разведки швейцарского Генерального штаба майор Вайбель и барон Парилли, камергер папы римского, бойкий тенор которого был слышен уже с улицы. Всем им предложили погулять в саду, наслаждаясь видом сверкающих под солнечными лучами Южных Альп, в то время как Вольф уединился с Даллесом и Геверницем в гостиной приозерной виллы.

Конечно, если бы переговоры увенчались капитуляцией вермахта в Италии, миссия Даллеса могла бы считаться сверхуспешной, однако новость, с которой явился Вольф, не внушала больших надежд: Кессельринг, якобы согласившийся подумать над прекращением сопротивления, внезапно был назначен командовать Западным фронтом вместо Рундштедта, а место главнокомандующего в Италии занял генерал-полковник фон Витингоф, малознакомый Вольфу аристократ балтийского происхождения. Пока Вольф убеждал собеседников в своей способности добраться до Кессельринга, добиться от него согласия на капитуляцию и склонить Витингофа подчиниться решению вышестоящей инстанции, из сада то и дело доносился жизнерадостный смех Парилли. Дабы сохранить хорошую мину, Вольфу дали поговорить с двумя генералами — американцем Лемницером и англичанином Эйри, которых представили военными советниками, однако привкус бессмысленности новых шагов в этом направлении проявлялся все отчетливее, оттого послеобеденное расставание было особенно сердечным, полным пожеланий и обещаний, исполнить которые не представлялось возможным.

Перед тем как откланяться, Парилли удержал возле себя Даллеса. Задрав подбородок на двухметрового шефа бернского УСС, неунывающий итальянец рассказал тому коротенький анекдот: «Когда вы видите зелёный самолёт — это американские ВВС, когда вы видите коричневый самолёт — это британские ВВС, когда вы не видите ни одного самолёта — это люфтваффе» — сам посмеялся до слез, а потом, приподнявшись на цыпочки, тихо сказал: «Хочу передать благодарность нашего pontifex maximus за ваше сотрудничество со Святым Престолом. Мы предоставим все свои возможности для воплощения высоких целей милосердия после ужасной войны. Но сотрудничество будет более плодотворным, когда мы осознаем, что гуманные помыслы наших друзей всецело совпадают с помыслами Матери Церкви». Даллес охотно кивнул и заверил, что никаких тайн от Ватикана у американских друзей не было и нет. «Вот и прекрасно, — просиял Парилли. — Я так и сказал понтифику во время нашей встречи. Именно поэтому мы нашли горячий отклик в сердцах истинных католиков по всему миру, таких, например, как сеньор Лофгрен, который вам хорошо известен. Я непременно передам папе ваши добрые пожелания».

Парилли горячо сжал расслабленную ладонь Даллеса обеими руками и поспешил вслед депутации Вольфа.

Подошел Геверниц со стаканом виски, в котором плавали кусочки льда. Посмотрел на покидающих поместье гостей и спросил: «О чем он говорил?» Даллес выбил трубку о каблук и вздохнул: «Крысиные тропы вопиют».

В Локарно Хартман приехал, когда на город спустились сумерки. Не обращая внимания на красоты вокруг, он бросил свой «фиат» на стоянке в порту и пешком добрался до крошечного отеля в глубине города на виа Босси, где жили простолюдины, развешивавшие белье прямо поперек улиц. Вопреки требованиям властей, хозяин отеля, бывший матрос со шкиперской бородой и серьгой в ухе, не настаивал на том, чтобы при заселении постояльцы предъявляли паспорта, на глаз определяя, от кого можно ждать неприятностей, а кто сам избегает встреч с полицией. Стоило Хартману щекой коснуться подушки, как он провалился в глубокий сон.

Бриться пришлось под холодной водой — горячей в гостинице не было. Хартман заплатил за номер еще на два дня, забрал все свои вещи и покинул отель. До Асконы он доехал на автобусе за двадцать минут. Там, на набережной, под лучами ласкового весеннего солнца, он позавтракал в рыбацком ресторанчике, где меню состояло из утреннего улова самого повара, после чего пешком отправился в имение Геверница.

Его уже ждали. К моменту приближения ворота были отперты, в них замер крепкого вида привратник, больше похожий на охранника УСС, он проводил Хартмана на виллу, где уже собрались Геверниц, Леверхази, Конрад Вебке и Шольц. Служанка раздавала кофе, то и дело натыкаясь на крупного ньюфаундленда, который возбужденно вертелся меж незнакомых людей. Разговор порхал вокруг пустяков: погода, красоты Маджоре, итальянская кухня. Вебке держался настороженно. Шольц пытался шутить, но чувствовал себя не в своей шкуре. Все старались скрыть внутреннее напряжение.

Потом ньюфаундленда вывели вон. Из боковой двери вышел Даллес. Он любил появляться внезапно и не сразу, иногда сохранял инкогнито, назвавшись каким-нибудь «мистером Булом». На нем был свободного кроя серый костюм и фиолетовый платок на шее вместо галстука. С ничего не выражающим лицом он подошел к Хартману и поздоровался за руку, затем — к Вебке. Прежде чем подать руку Шольцу, он замешкался.

—Кристиан Шольц, — представился тот.

—Я знаю. — Даллес стиснул протянутую ладонь.

Геверниц предложил собравшимся перейти в соседнюю комнату. Почти всё ее пространство занимал старый восьмиугольный тосканский стол, под который были задвинуты шесть стульев с высокими спинками. На столе лежали стопки писчей бумаги, стояли стаканы с карандашами, пепельницы и кувшины с лимонной водой.

Как ни странно, никто не удивился отсутствию Бума и появлению Шольца вместо него.

Потеющий больше обычного из-за теплой погоды и оттого без конца вытирающий платком лицо, затылок и шею, толстяк Леверхази обратился к только что вернувшемуся из Германии Вебке с просьбой обрисовать положение с работами над ура- новой бомбой после проведенного в начале марта ряда испытаний немецкого атомного устройства в Тюрингии. Вебке оценивающе посмотрел на Шольца, который сидел смирно, и угрюмо ответил, что полной картины у него нет, так как проект много- кратно засекречен, к тому же находится под контролем обергруппенфюрера Каммлера, который напрямую подотчётен Гитлеру. В последнее время работы ведутся круглосуточно в три смены. Несмотря на разбомбленное предприятие той же «Дегусса» во Франкфурте, производство урана, а именно — выплавка, отливка и прокат, осуществляется в еще бо́льших объемах, а обогащенного в лабораториях урана хватило бы уже на несколько бомб. Вебке сообщил, что Гитлер посетил военный полигон в Ордруфе, после чего заявил, что скоро работы будут доведены до конца.

—Урановый боеприпас практически собран, — резким тоном сказал он и обвел американцев колючим взглядом. — Его конструкция, включая оболочку и взрыватель, довольно проста.

—Вы можете ее предоставить? — спросил Леверхази.

—Конечно. — Вебке поскреб скулу в пятнах недовыбритой щетины, с остатками высохшей мыльной пены возле мочки уха. — Но прежде, насколько я понимаю, нужно утвердить пункты наших договоренностей.

Геверниц что-то записал на бумаге и передвинул ее Даллесу.

—По-вашему, сколько времени потребуется, чтобы довести боеприпас до готовности? — спросил Леверхази.

—Месяц-полтора, — коротко бросил Вебке, скрестив руки на груди.

Геверниц допил кофе, который принес с собой, и попросил рассказать что-нибудь о Каммлере, дабы получить представление, что он за человек. Вебке никогда его не видел. В свою очередь, Шольц сказал, что Каммлер — человек долга. Добавить что-то к его портрету проблематично, ибо никто не может похвастаться близостью с Каммлером. Описывать его личность — все равно что говорить о личности машины, как образно выразился Шольц. Умный, высокообразованный, инженер по призванию, перфекционист, в настоящий момент под его контроль отдана вся ракетная программа рейха, включая Фау, а вместе с ней урановая. Возглавляет группу С (строительство) Главного экономического управления СС, курируя строительные работы и поставки рабочей силы из концлагерей. Есть и иные сферы ответственности, о которых можно только догадываться, что-то связанное с передовыми технологиями, вроде реактивных двигателей и управляемых снарядов, но — предположительно.

—Можно найти с ним общий язык? — спросил Геверниц.

—Не исключено, — сказал Шольц. — Но надо помнить, что Каммлер — человек Бормана.

—А как же Гиммлер?

—И Гиммлера, — кивнул Шольц и, помолчав, вздохнул: — В том и проблема.

По затянувшейся паузе можно было понять, что Геверниц оценил изворотливость нового участника переговоров. Потом он спросил:

—Ну, хорошо, а полковник Фосс, как вы считаете, он будет разговаривать?

— Вы имеете в виду Вильгельма Фосса, гендиректора «Шкоды», финансиста Каммлера? — С озадаченным видом Шольц покачал головой. — Насколько мне известно, он отчитывается непосредственно перед рейхсфюрером. Об этом надо говорить отдельно.

—С кем?

—С тем, кто способен принимать решения.

—Каммлер — конструктор, — проворчал Вебке. — Он ничего не смыслит в физике.

Леверхази залпом выпил стакан лимонной воды, размазал пот по взмокшему лбу и, отдуваясь, как после бани, спросил:

—Скажите, на какие лаборатории следует обратить внимание в первую очередь?

Вебке закатил глаза:

—Багге и Коршинг в Хейзингене, Гротте в Целле, фон Арденне в Берлине, Дибнер в Штадтильме. Ну, наверно, все-таки Гейзенберг, Хайгерлох… Хотя у него там уже чистая наука.

—А кого бы вы поставили в центр?

—Гм… Как ни странно, Дибнера.

—Почему странно?

—Выскочка. Но с мозгами.

—Можете подробнее описать, чем занимается каждая лаборатория?

—Могу, — легко ответил Вебке и уточнил: — Где-то в финале нашей встречи.

Геверниц пересекся взглядами с Даллесом и предложил:

—Господа, время к обеду. Давайте сделаем сорокаминутный перерыв. Гвидо может прогуляться по саду в обществе господина Вебке, а мы, если вы не против, составим компанию господину Шольцу.

Все поднялись с мест. Не проронивший ни слова Даллес покинул комнату первым, захватив записку Геверница, в которой было написано: «Шольц служит в гестапо».

Выйдя на воздух, Даллес сказал, поравнявшись с Хартманом:

—Идемте с нами, Лофгрен.

По тропке, струящейся с невысокого холма, они направились к небольшому шале, которое спряталось на его вершине внутри дубовой рощицы. Навстречу им попалась пара крепких садовников, один из которых при виде Даллеса машинально дернул руку к виску, но вовремя опомнился. В шале был накрыт стол с сигарами, кофе и пепельницей, вокруг которого все расселись. Воспользовался сигарами один Геверниц. Даллес не вынимал изо рта трубку, Хартман предпочел свои сигареты, а Шольц не курил. С первых минут Геверниц без лишних церемоний перешел к череде вопросов, связанных с положением внутри РСХА. Шольц отвечал охотно, ступенчато разъясняя щепетильные аспекты взаимоотношений руководства как в самом ведомстве Гиммлера, так и за его пределами. Он держал себя на удивление свободно, чувствовалось, что его неплохо проинструктировали.

Из его слов следовало, что СС, как самая мощная в Германии организация, сохранила свой потенциал и способность к управлению не только армией, но и государством в целом. В случае ее краха неминуемо последует хаос, который приведет либо к до- минированию на территории рейха большевизма, как это происходит в захваченных Красной Армией странах, либо к глобальному катаклизму в ходе применения германского чудо-оружия, на чем уже настаивает фюрер. Есть три центра силы: вермахт, СС и партийная канцелярия НСДАП. Вермахт всецело подчинен Гитлеру, который занимает непримиримую позицию, а значит, говорить можно только о двух величинах: Гиммлере и Бормане. Важно понимать: и тот и другой ненавидят коммунистов и всё, что с ними связано. Уберите их — всплывут леваки, с которыми Сталин быстро найдет общий язык.

—Вы хотите сказать, что оба готовы к сношению с врагом? — вынув изо рта трубку, прямо спросил Даллес.

—Оба хотят спасти Германию от большевизма, — ответил Шольц. — Проиграет Германия — проиграет вся цивилизованная Европа.

—Думаю, это пройденный этап. — Даллес откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. — Переместимся к более актуальным вопросам. В какой мере можно использовать возможности, скажем, СС, чтобы быстро решить вопрос с получением тех вещей, которые нам нужны?

—Как только мы уравновесим ваши потребности с нашими чаяниями.

—Хороший ответ. Но требуется подтверждение.

—Конечно. — Шольц отпил остывший кофе. — И вы его получите. Например, в Гейдельберге. Вы его получите и поймете, что после должна начаться предметная работа.

—Мы понимаем, — сказал Геверниц.

—Хорошо. — Шольц вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул его Геверницу. — Тогда примите первый список. Хотелось бы, чтобы решение по нему было принято одновременно с Гейдельбергом.

Геверниц быстро пробежал глазами по тексту и передал бумагу Даллесу. Тот так же небрежно заглянул в нее и медленно протянул ее Хартману.

Это был список высокопоставленных офицеров СС, которых необходимо переправить с территории Европы в безопасное место с применением «каналов» Ватикана. Среди них попадались имена, связанные с концлагерями, в основном медицинские специалисты.

—Мы подумаем об этом, — произнес Даллес.

—Как вы понимаете, господа, есть персоны более высокого ранга, от которых все и зависит, — осторожно заметил Шольц. — Пока они демонстрируют добрую волю.

—Вы имеете в виду Гиммлера и Бормана? — прямолинейно уточнил Геверниц.

—Кто-то должен гарантировать неприменение уранового боезаряда, как того требует фюрер.

—Обсудим и это, после того как увидим ваши возможности, — отрезал Даллес.

—Да, конечно, никаких разногласий… — выбросил вперед ладони Шольц. — Но хочу заранее заметить, что потребуется четкое понимание механизма перемещения наших людей. Это очень важно. Без этого трудно будет поддерживать нужный уровень доверия.

«А вот и уши Мюллера», — подумал Хартман.

—Конечно, — сказал Геверниц и сразу перевел разговор: — В прошлый раз мы говорили о судьбе немецких ученых. Им будет предоставлено все необходимое для жизни и работы. Обсудим сроки…

Хартман положил руки на стол, отчего края рукавов его пиджака отодвинулись, открыв белоснежные манжеты сорочки. Спустя несколько минут Даллес скосил на них глаз и на секунду замер. В прорези манжета красовались перламутровые запонки с инициалами АД готическим шрифтом, точно такие, как у самого Даллеса. Он медленно перевел глаза на Хартмана, который коснулся его мимолетным взглядом и, как ему показалось, слегка подмигнул.

— Вы служите в аппарате бригадефюрера Шелленберга, мистер Шольц, — произнес Геверниц. — Нам хотелось бы понять истинные намерения вашего патрона. Гиммлер, Борман. Его активность в Стокгольме и Лиссабоне настораживает. Связи с Красным Крестом, Еврейским конгрессом. Мы не знаем, что он обещает. И что обещают ему.

—Видите ли, бригадефюр… — начал было Шольц, но Геверниц прервал его:

—А как вы думаете, мистер Лофгрен?

Хартман разогнал рукой дым, который лез ему в глаза, и, отведя сигарету в сторону, ответил:

—На идущем ко дну судне, даже натянув спасательный жилет, уважающий себя человек, прежде чем прыгнуть в шлюпку, подумает о том, как он выглядит в глазах окружающих. Репутация, господа. Я думаю, репутация.

—Да, — охотно подхватил Шольц, — так и есть. Шелленберг сильно рискует…

После обеда, состоявшего из овощного рагу и жареной спаржи в томатном соусе, а также последовавшего затем перекура с бокалом красного вина, настал час расстаться. «А что там в Гейдельберге?» — тихо спросил Даллес. «Там у них циклотрон», — ответил вполголоса Леверхази. Первым на стареньком арендованном «ситроене» уехал Шольц. За ним последовал Вебке на принадлежавшем УСС «форде» в сопровождении сотрудника Даллеса — Вебке плохо ориентировался в незнакомых местах. Собрался уходить и Хартман.

—Задержи́тесь на пару слов, Лофгрен, как говорят французы, между грушей и сыром. — Перед Хартманом вырос Даллес. — Вы ведь остановились в Локарно? Мы доставим вас туда с комфортом.

—Благодарю, — улыбнулся Хартман, — но я предпочту прогуляться.

Они вышли на террасу. Под ними искрилось голубое озеро, по озеру плыли яхты, над яхтами парили чайки — всё вокруг дышало покоем. Даллес набил трубку табаком и, не спеша, раскурил ее. Он посмотрел вдаль, голос его прозвучал мирно и мягко:

—Это же вы сказали Геверницу, что Шольц служит в гестапо. — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — А мне вы сообщили, что Швеция готовится к работе над собственной атомной бомбой. Ваша осведомленность удивляет и настораживает. Откуда вы всё знаете? Это же просто опасно. Слышали про «великие знания — великие печали»?

—Не только слышал, господин Даллес, — улыбнулся Хартман. — Но иные знания искупают любую печаль, особенно если ими делиться. Вам что-то не нравится?

—Напротив, мне слишком многое нравится, чтобы я захотел избавиться от вашего присутствия. Вот и друзья в Ватикане неплохо о вас отзываются.

—Я католик.

—Да-да, несомненно, в этом всё дело. — Губы Даллеса скривились в ироничной полуухмылке. — Я так и подумал. И еще я подумал вот о чем. — Он сосредоточенно затянулся и выпустил дым через нос. — Вы профессионал, Лофгрен. Это большая редкость. Я соскучился по хорошему профессионалу. — Взгляд его выразительно зацепил выступавшие края манжетов Хартмана. — Стоит начать дело, как тебя окружают титаны скудоумия. И ладно бы, если они твои подчиненные… Мне доложили о покушении. Хочу вас заверить, что мы не имеем к нему никакого отношения. Это британцы. Так они позволяют себе нервничать. Поневоле начнешь мечтать о достойных партнерах.

—О, что вы, пустяки. Покушение — такой же атрибут нашей работы, как макинтош в дождливую погоду.

—Вы так считаете? А впрочем… Главное, чтобы в макинтоше не было дыр. У вас их не было. Но так будет не всегда.

—Всегда — глупое слово. Как и никогда. Их используют, чтобы не выдать растерянности перед будущим, которое умнее всех наших планов, намерений и угроз… Вы что-то хотите мне сказать, господин Даллес, но как-то, по-моему, не решаетесь.

Очки Даллеса сверкнули в лучах клонящегося к закату солнца. Он вдруг подпрыгнул и уселся на перила, ограждавшие террасу, свесив одну ногу. Усмехнулся и сказал:

—А не пора ли нам перейти на более высокий уровень в наших отношениях?

—Это стоит обсудить, — почесав подбородок, ответил Хартман.

Даллес вынул изо рта трубку и протянул ему раскрытую ладонь:

—Зовите меня по имени, Франс.

До Локарно он добрался на такси, когда солнце уже скрылось, а белоснежные горбы гор заметно порозовели. Выйдя в центре города неподалеку от Пьяцца-Гранде, он медленно направился в порт. По сравнению с Асконой на улицах было довольно многолюдно. Теплым воскресным вечером жители высыпали наружу. Мир наполнился легкой итальянской трескотней. Смех, суета, звуки мандолин и аккордеона из распахнутых дверей переполненных тратторий, не предлагавших, по сути, ничего, кроме лепешек пьядина с сыром, стаканчика кьянти или соломенного пассито и веселой болтовни с соседями. Город утопал в пышной россыпи цветущих камелий. По выцветшим стенам домов расползалась паутина плюща с темно-зелеными, блестящими весенней свежестью листьями. Пахло хлебом, распустившимися почками и горными снегами. Глухо, печально ударил со Священной горы колокол церкви Мадонна-дель-Сассо, затих вдали треск мотороллера, развозящего воду. Откуда-то с небес спустилась таинственная вечерняя тишина, от которой все звуки словно выцвели и померкли.

Хартман подошел к своему «фиату» на портовой стоянке. Открыл дверцу. В лицо с озера подул прохладный ветер, растрепавший волосы. Он принес с собой бесконечно долгий печальный крик невидимой чайки. Алые полосы заката внесли ложную тревожность в умиротворенный вид меркнущих Альп. Еще не стемнело, но сумерки дразнили уже смутным обещанием ночных удовольствий. Расположившись на причале, рыбаки пили вино из глиняных кружек, оглашая окрестности хриплым смехом. Они не знали, что такое война.

Щелчком ногтя сбив огонь с тлеющей сигареты, Хартман бросил окурок под ноги и сел в машину, выставив ногу в приоткрытую дверцу. Он положил руку на руль и прижался к руке щекой. Взгляд его застыл, как у засыпающей рыбы. Он хотел за- крыть глаза, но не мог, потому что в эту минуту прямо по набережной, держа за руку маленького мальчика, в лучах сияющего солнца шла прекрасная женщина с развевающимися светлыми волосами. Она смеялась, просто так, просто потому, что ей было хорошо и весело, и еще потому, что хорошо и весело было мальчику. Они поддевали босыми ногами горячий песок и подкидывали его кверху. Остановившимся взглядом Хартман глядел им вслед, поскольку они медленно и неотвратимо удалялись. Он не мог оторвать глаз от вихрастого затылка мальчика, исчезающего в сумрачной пелене.

Машина резко качнулась, хлопнула дверца. На соседнее кресло плюхнулся Чуешев.

Посидев несколько секунд молча, он озадаченно посмотрел на Хартмана и поинтересовался:

—Ну? Как там?

Не повернувшись, Хартман ответил:

—В порядке.

Поерзав на месте, Чуешев тихо спросил:

—Теперь чего?

Хартман втянул ногу внутрь, захлопнул дверцу. Вставил ключ в замок зажигания. Замер на минуту. Потом решительно повернул его. Двигатель, всхлипнув, затарахтел.

Хартман дернул на себя рычаг переключения скоростей:

—Ничего. Поехали.