Всю ночь ныли колени, не давали уснуть ни на минуту, а утром он еле встал с кровати. При иных обстоятельствах он немедленно обратился бы к знакомому ревматологу, но сейчас, в Берлине, который бомбили чуть ли не ежедневно, подобная врачебная специализация воспринималась как невероятная экзотика. Отец его также страдал гонартрозом, поэтому свои мучения Зиберт переносил стоически, как неизбежное фамильное зло. Ему еще повезло, будучи в Хайгерлохе, он получил от местного эскулапа баночку с мазью на основе пчелиного яда, и теперь медленно, вдумчиво втирал ее в больные колени. Конечно, его беспокоили проблемы со здоровьем, но значительно больше он устал от нервного перенапряжения, связанного с урановой программой и тем, что ей сопутствовало. Он не был готов к таким передрягам. Да и годы давали себя знать. Но нельзя сойти с пикирующего самолета. Впрочем, он бы сошел, во всяком случае попытался бы сойти, если бы не жена с дочерью, перевезенные им в Хехинген, что по соседству с хайгерлохской лабораторией, которая разместила реактор Гейзенберга в вырубленном прямо в скале винном погребе и дала себе название «Спелеологический исследовательский институт». Любимая семья, как это часто бывает, сделала его заложником обстоятельств.

По дороге из Хайгерлоха он попал в серьезную передрягу на автобане между Галле и Магдебургом. Из-за налета американской авиации пришлось объезжать разбитую трассу по полю, где его «опель» намертво увяз в грязи. Пока машину вытаскивали, вернулись самолеты, на сей раз это были «томми», которые с бреющего полета расстреляли убегающих во все стороны солдат и беженцев. Сопровождавший Зиберта гауптштурмфюрер был убит, водитель получил ранения в обе ноги. Зиберт на собственном пальто дотащил стонущего водителя до трассы, а после доехал до Магдебурга на машине медицинской службы, где полусумасшедший санитар вколол ему первитин, после которого у Зиберта сутки колотилось сердце.

Являясь членом Имперского научно-исследовательского cовета — специального органа в Министерстве вооружения и военной промышленности, отвечавшего за разработку новых видов вооружения, — он вынужден был мотаться между научными лабораториями и Институтом физики кайзера Вильгельма, чтобы информировать оставшихся в Берлине руководителей о ходе разработки уранового боеприпаса, а те, в свою очередь, разделившись, докладывали в две не связанные друг с другом инстанции: Личный штаб рейхсфюрера СС Гиммлера и Партийную канцелярию НСДАП, которую возглавлял рейхсляйтер Борман. Министр вооружений и военного производства Шпеер, по каким-то своим соображениям, относился к этой теме индифферентно. Зиберт, разумеется, не был единственным связующим звеном, были и другие, но отделаться от этой обузы он уже не мог.

Походив немного по комнате, Зиберт с удовлетворением отметил, что колени стали болеть меньше. «Что же мне теперь стоя спать, что ли?» — подумал он, разглаживая пышные усы перед зеркалом. Он надел на голову старомодную шляпу-котелок, старое пальто (более новое пришлось бросить на дороге), сунул под мышку зонт, который использовал в качестве трости, и вышел из дому. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого он не интересует, Зиберт, тяжко вздохнув, медленно побрел к метро. Дорога была не близкая, но в запасе у него был час времени. В Кройцберге его ожидал Гесслиц.

Маленькую пивнушку, брошенную хозяином, который покинул Берлин не столько из-за бомбежек, сколько из-за проблем с крипо по причине скупки вещей, украденных домушниками в момент этих самых бомбардировок, Гесслиц выбрал потому, что из окон ее в оба конца просматривалась улица, место было относительно безлюдное и у него имелся ключ, оставленный хозяином в обмен на возможность безболезненно исчезнуть.

Когда Зиберт неуверенно ступил внутрь безымянной пивной, Гесслиц сидел за столом и пил найденное под стойкой пиво прямо из горлышка зеленой бутылки «Штернбург». Его грызла одна мысль, и она не имела отношения к Зиберту: Гесслиц напряженно искал способ вывезти из Берлина Сенту и фрау Зукер, чему препятствовало гестапо, установившее контроль не за ним, а за девочкой, которая в их понимании сделалась гарантией его лояльности. Он мрачно посмотрел на Зиберта и спросил:

—Пиво будете, доктор?

—Нет. Спасибо. Обойдусь.

Гесслиц поднялся, зашел за стойку и достал из-под нее новую бутылку.

—У вас, я погляжу, непорядок с ногами, — сказал он, наблюдая походку Зиберта. — Примочки из коры осины делать не пробовали? Попробуйте.

—Вы что, врач? — съязвил Зиберт.

—Я криминальный сыщик, что близко по сути.

Зиберт оглянулся на входную дверь, сделал несколько нетвердых шагов и присел на барный табурет.

—Странное место вы выбрали, — сказал он. — Тут холодно.

—Зато тихо.

Словно в противоречие сказанному, дверь распахнулась, и в помещение уверенно зашли двое: широкоплечий парень матерого вида в сером плаще, типичном для служащих гестапо, и средних лет невысокий, плотный мужчина в охотничьей куртке и кожаных гетрах, с сигарой во рту, похожий на среднестатистического юнкера. Парень вынул из кармана руку, в которой сжимал «вальтер», не сказав ни слова, решительно подошел к Гесслицу, грубо развернул его, вынудив положить руки на стойку, и тщательно обыскал.

—Пустой, — сказал он и отступил на два шага.

—Вот видите, господин Гесслиц, сколь неисповедимы Господни пути. — Второй посетитель, похожий на юнкера, пыхнул сигарой. — Не приходилось вам видеть русскую игрушку, называется матрешка? Это такая деревянная баба, внутри полая. Если покрутить ее, она откроется, как шкатулка. В ней сидит другая баба, размером поменьше. Если открыть и ее, то там будет новая, еще меньше. И так далее, одна, другая, пятая, до самой последней, размером с ноготь. Поучительная штучка, я вам доложу. Она словно говорит: не всё так просто. Вашим товарищам стоило вам ее показать.

Гесслиц порылся в карманах, достал папиросы и закурил.

—Как вас называть, любезный? — спросил он.

—Разве в этом есть смысл? — Юнкер прогулялся по залу. — А впрочем, зовите меня Жан. Так зовут меня те, кто мне нравится.

—Жан, Жан, где-то я слышал это имя. Только ведь суть игрушки в том, что последняя — не открывается.

—Так до нее еще надо добраться.

—Как хорошо и, главное, наглядно вы описали нашу с вами работу.

—Нашу с вами?

—Чего уж греха таить.

Гесслиц сделал движение в сторону стола, где стояла его пивная бутылка. Парень с «вальтером» дернулся наперерез, но Жан удержал его.

—У меня ноги болят. Господин Зиберт меня поймет, — сказал Гесслиц, усаживаясь за стол. — Поговорим сидя. Кстати, под стойкой есть пиво. Можете присоединиться.

С каменным выражением лица парень уселся напротив Гесслица, положил на стол пистолет и замер перед ним, скрестив на груди руки. Жан сел рядом, прихватив с другого стола пепельницу. Что до Зиберта, то он остался сидеть на барном табурете, всем своим видом показывая, что делать ему тут нечего.

Гесслиц откупорил бутылку.

—Как-то вы смело себя ведете, — заметил Жан. — Предчувствия не беспокоят?

—О чем вы? Я дальше своего стола ничего не вижу. — Он стукнул дном бутылки по столу и хлебнул пива: — Прозит!

—Тогда я буду вынужден немного вас обеспокоить. — Жан снял шляпу, положил ее перед собой. Смахнул с тульи невидимые пылинки. Без шляпы как-то особенно бросались в глаза тщательно подбитые бачки на широких скулах. — Судя по хромоте, по вашей хромоте, у вас есть представление о том, какую страшную боль может причинить выстрел из такого вот оружия в ногу, скажем, в ступню или в колено. А ведь есть еще плечи, локти, подбородок. Ужасно. Поверьте, мой спутник сделает это, не задумываясь. Просто посмотрите ему в глаза. И чтобы такого не случилось, прошу вас ответить только на один, совсем простой вопрос.

Гесслиц поставил бутылку на стол, положил руки на колени и выпрямился:

—Слушаю вас.

—Мне хотелось бы знать, на какую организацию… нет, обобщим — на какую страну работает ваша группа. Только и всего. При любом раскладе мы все-таки союзники.

Гесслиц с невозмутимостью карточного шулера посмотрел на спутника Жана, на Зиберта, потом перевел взгляд на Жана и пожал плечами:

—Просто не представляю, о чем вы говорите.

—Не дурите, Гесслиц.

—Нет, правда, ваш вопрос поставил меня в тупик. Я работаю на крипо. Ну, а страну вы сами знаете. И это не США.

—Стоп, стоп, не то, — затряс головой Жан. — Давайте упростим вопрос еще больше. Достаточно будет элементарного «да». Я даже не стану спрашивать про вас. — Он сделал выразительную паузу. — Хартман. Франс Хартман, он ведь на Москву работает? Просто — «да», и точка, мы с вами расстались.

—Хартман? — задумчиво насупил брови Гесслиц. — А черт его знает. Если бы я знал, кто это такой, точно бы вам сказал.

—И вам нечего добавить?

—А что можно добавить к нулю? Только нуль.

—Что ж, я догадывался, что вы большой упрямец, — сокрушенно вздохнул Жан. — Жаль, Гесслиц, очень жаль. Вы же понимаете, времени разговаривать, уговаривать, искать компромисс у нас нет. Придется изменить тональность нашей беседы. Право, очень, очень жаль.

Он метнул взгляд в своего партнера. Не меняя бесстрастного выражения лица, тот сунул руку в карман плаща, извлек оттуда глушитель и стал неспешно привинчивать его к пистолету.

Выстрел прозвучал, как оглушающий гром в предгрозовом затишье. Жан дернулся всем телом. Из-под Зиберта выскочил и грохнулся под стойку барный табурет. В лице сидевшего напротив Гесслица мужчины проступило нездешнее удивление. Пистолет упал на колени, а оттуда соскользнул на каменный пол. Парень открыл рот, как будто намеревался что-то сказать, и вдруг резко осел, точно сдулся. На отвисшей губе застыла красная слюна.

Правая рука Гесслица оставалась под столом, где к обратной стороне столешницы целлофановой лентой «Теза» им заблаговременно был приклеен «люгер».

Повисло долгое тягостное молчание. Потом Гесслиц, не вынимая руку из-под стола, сказал:

—Это же ваши методы, Жан. Ведь так обычно вы решаете проблемы. С тем же Леве, профессором из Цюриха. Помните?

Глаза Жана блеснули осознанием, что под столом зафиксирован пистолет и что, если сделать шаг в сторону, можно выйти из зоны поражения. В ту же секунду Жан сорвался с места и бросился к выходу. Обламывая ногти, Гесслиц отодрал «люгер» от столешницы. Пуля свалила Жана в метре от входной двери.

Зиберт сидел на полу, охватив голову руками. Гесслиц подошел к нему. Аккуратно содрал с «люгера» остатки клейкой ленты. Протянул Зиберту недопитое пиво:

—Хлебните.

Зиберт не взял бутылку. Гесслиц допил пиво и сказал:

—Вы привели ко мне гостей.

—Нет, нет, — всхлипнул доктор, — они сами. Они вынудили меня. Боже мой, как вы все мне надоели.

—Ну-ка, идемте со мной.

Гесслиц взял Зиберта за плечо и подтащил к столу. Усадил его на скамью. В как-то сразу постаревшем, белом в розовых пятнах, с испариной на лбу, лице Зиберта застыло тупое отчаяние, граничащее с безразличием. Гесслиц пихнул его в спину:

—Возьмите себя в руки и подумайте: вам не жалко Эрика? Вашего друга Эрика Леве, которого укокошили ваши друзья?

—Мне жалко Германию, — слабым голосом произнес Зиберт.

—Оставьте ваш пафос. Здесь он неуместен. — Гесслиц помолчал. Потом сказал: — Мне тоже жалко Германию. Но какую? Германию Гитлера, Гиммлера, Геринга? Такую — нет, не жалко. А за Германию без них я бы отдал жизнь. Вот так.

Он сел напротив, положил на стол лист бумаги и что-то на нем написал. Подвинул лист Зиберту.

—Сейчас вы попунктно ответите на эти вопросы. С учетом последних испытаний в Тироле. Вот ручка. Пишите. — Он посмотрел на тело Жана, лежащее при входе. — И постарайтесь сделать это быстрее.

Некоторое время Зиберт сидел неподвижно, потом он вспомнил о жене с дочерью, об угрозе сдать его гестапо, взял ручку и стал писать крепким, разборчивым почерком под каждым пунктом Гесслица: «Бомба состоит из… Индикатор, детонаторное устройство… Активный материал… Защитный футляр… Взрывчатое вещество… Оболочка взрывчатого вещества… Наружная оболочка… Обтекатель… Сборка бомбы… Запал…»

Прежде чем уйти, Гесслиц облил трупы спиртом из бутыли, припрятанной на черный день хозяином пивной, и поджег.