Берлинский холод — каменный холод: прусский обожженный кирпич, «кошачьи головы» булыжников, «свиные брюхи» шарлоттенбургских тротуарных плит из силезского гранита, отполированная миллионами ног базальтовая брусчатка, чередующаяся с бетонной фридрихштадтской плиткой, — всё выкрашено толстым слоем инея, всё веет безнадежным оцепенением. Холод камня зимой 45-го года смешивался с холодом отчаяния, нависшего над берлинцами тяжелой грозовой тучей. Несмотря на льющиеся из радиорепродукторов бравурные комментарии доктора Геббельса, ощущение надвигающейся катастрофы становилось все очевидней. В самом воздухе, пропитанном мокрой ледяной пылью, трепетало нечто такое, что гасило даже проблеск надежды на светлое будущее.

Впрочем, наступление в Арденнах обеспечило всплеск патриотического энтузиазма. Все только и говорили о внезапном прорыве линии обороны англо-американских союзников в Бельгии 5-й танковой армией генерала фон Мантейфеля и 6-й танковой армией СС обергруппенфюрера Дитриха; с уст не сходили имена фельдмаршала Моделя, оберштурмбаннфюрера Пайпера и, конечно, непобедимого Отто Скорцени, который, переодевшись в американскую военную форму, первым ворвался вглубь территории противника. Поговаривали, что уже окружена 1-я полевая армия США, что она даже и вовсе уничтожена после применения нервно-паралитического газа, что в рукаве у фюрера секретное «оружие возмездия», от которого нет спасения, и оттого-то он так спокоен и непреклонен, что знает, чем отплатить врагу, и что по нынешним временам самый практичный подарок к Рождеству — хороший дубовый гроб.

Яркое морозное солнце первого дня Нового года словно противоречило пасмурному настроению истощенных от постоянного недоедания и холода людей; даже разрушенные бомбардировками здания, предупредительно обнесенные заборами, под покровом искрящегося голубого снега смотрелись не столь катастрофично. Следов Рождества в виде наряженных елок, вен- ков из сосновых веток и светящихся арок швиббоген в окнах домов не наблюдалось — причиной тому были не только условия светомаскировки, но и призыв Геббельса встретить праздник тихо, экономно, воздерживаясь от лишних трат, а с властью немцы привыкли не спорить. Несмотря на то, что уже полгода (видимо, из-за наступления в Нормандии) налеты вражеской авиации носили эпизодический характер, город словно пропитался гарью; запах ее вкупе с канализационной вонью и духом подвальной сырости то тут, то там накатывал тошнотворной волной.

Утром по радио выступил Гитлер. Он давно не выходил в эфир, что породило полные всевозможных домыслов слухи. Вопреки ожиданиям, речь его была бесцветной, голос слабый, тусклый, будто не выспался, а главное — ни слова об арденнской операции. Выступление велось из бункера Адлерхорст, куда Гитлер перенес свою ставку после того, как ему сделали опе- рацию на горле. Большого оптимизма его речь не породила, хотя, как это было всегда, фюрер выразил твердую уверенность в скорой победе германского рейха, несмотря ни на что. «Я был и всегда остаюсь человеком, который знает только одно: бить, бить и бить», — такими словами он завершил эфир, и это было единственное живое место в его выступлении.

Пошел слабый снег. Обычно весьма оживленная, небольшая Экзерцирплатц выглядела застывшей декорацией какой-то без- умной пьесы. Сохранилось лишь одно здание городской библиотеки — все остальное вокруг лежало в руинах, к которым привыкли, будто они так и были здесь всегда. От доходного дома остался лишь огрызок в четыре этажа с отвалившейся фасадной стеной, причем на третьем, похожая на сценическую площадку, обнажилась спальня с картинами на стене, широкой супружеской кроватью, трельяжем с замызганным, но абсолютно целым зеркалом и старинным комодом, распахнувшим набитое бельем нутро. Все было покрыто густым слоем пыли. Бог знает, каким чудом комната сохранилась в полной неприкосновенности: казалось, того и гляди, откроется дверь и войдут хозяева. Однако добраться до нее не представлялось возможным: от бомбового удара лестница, ведущая наверх, обрушилась, да и сама спальня буквально висела в воздухе.

Перед выложенной кирпичом ступенчатой оградой, отделявшей развалины кирхи от изрытой снарядами площади, развернулось маленькое представление. Грузный старик в рыжем парике, с клоунским красным носом жонглировал облезлыми цирковыми булавами. Прямо перед ним мальчишка лет двенадцати стоял на руках, выгибался и ходил колесом. Рядом, ужасно фальшивя, пыталась справиться с рождественским гимном Грубера изможденного вида девушка, задавленная висевшим на ней огромным аккордеоном. А впереди, укутанная в шубу и перетянутая платками, крошечная девчушка усердно выводила: «Ночь тиха, ночь свята, озарилась высота». Иногда везло, и редкий прохожий бросал в алюминиевую миску пару-другую пфеннигов. От группы проходящих мимо солдат отделился молодой ефрейтор. Он подошел к девочке, погладил ее по голове и сунул ей в ручку упаковку соленых галет. Девочка поклонилась, не переставая петь.

Медленным шагом площадь пересекали двое не очень старых мужчин, увлеченных беседой друг с другом: один — долговязый, в длинном кожаном пальто, с усами в пол-лица à la Ницше; другой — благообразный, полный, с аккуратными седыми усиками записного соблазнителя, в берете и с тростью.

—Нет, нет и нет, дорогой Зиберт, — говорил тот, что в берете, прихватив собеседника за рукав, — не могу с вами согласиться. Вся культура Древней Греции была антропоцентричной. Человек — вот мерило Вселенной. В человеке отражена сущность мироздания, не так ли? Возьмите Праксителя — его Гермеса с младенцем Дионисом. Или того же Дорифора. Совершенство человеческого тела, эмоциональная сдержанность — разве это не поиск идеального человека? Разве не Бога ищут они в себе?

—Так ведь вы говорите о классической Греции с ее наивным стремлением постичь Божественное в Человеке — чего в нем никогда не присутствовало, — отвечал Зиберт. — Это у них гордыня и глупость, вот что я вам скажу, дружище Леве. При чем здесь эти мускулы, ягодицы, половые органы? Ничего Божественного в нашем бренном теле нет. Вот если бы бе́лки обладали человеческим разумом или, скажем, обезьяны, так они, надо полагать, тоже стали бы искать отражение высшей силы в анатомии своих тел? Да и чем, в сущности, ваш этот Поликтет с Дорифором, которого, кстати, никто не видел, или даже Пракситель отличаются от Торака и Брекера? Та же отстраненность от действительности — Меченосец, Факелоносец, — те же позы, загадочные улыбки. Классика. А вы посмотрите на эллинизм! Тоже Греция. А сколько экспрессии!

—Да где же? Конечно, появился сюжет. Конечно, изменилось мировоззрение — из спокойно-созерцательного оно стало драматичным. Но эмоционально-то, имманентно оно осталось прежним. Вспомните того же Лессинга, его рассуждения о крике боли Лаокоона. В минуту предельного физического страдания лицо Лаокоона не теряет мужественности, величия духа, черты его не обезображены гримасой боли. О ней мы знаем только по мучительно сведенному животу. Даже в трагедии греки остались верны себе! Нет, и в эллинистическую эпоху они не изменили принципу калокагатии, мне это импонирует. Я знаю о вашей любви к римской культуре, но в ней, увы, мало гуманизма.

—Правильно. Потому что Рим всегда был озабочен вели- чием и силой человеческой личности — без всяких там отвлеченных рефлексий вокруг религии, гуманизма. Пришел, увидел, победил. Это трудно понять расам, живущим в диких странах, и тем, кто изнежен утонченной чувствительностью. Калокагатия, говорите? Какой в ней прок?

—Все-таки, как я погляжу, Дитрих, лекции Джона Рескина не прошли для вас даром. А ведь он был чрезмерный англофил.

На перекрестке Данцгерштрассе и Шёнхаузераллее они остановились и стали прощаться.

—Поверьте, Дитрих, несмотря на печальные обстоятельства, это Рождество в вашем гостеприимном доме было для меня одним из лучших в жизни, — заверил Леве, тряся руку Зиберта. — Столько мыслей, столько воспоминаний!.. А ведь мы с вами прожили преинтереснейшую жизнь, а?

—Да, есть, что вспомнить, — кивнул Зиберт. — Приятно, что годы нашей работы в Институте физики не прошли для вас даром. Я искренне жалел о вашем отъезде из Германии. Не в доб- рый час вы приехали сюда, Эрик, не в добрый час.

—Я никогда не отказывался от германского паспорта. Просто согласился преподавать в Цюрихе. А теперь вот проблемы с поместьем отца…

—Я понимаю, понимаю… Значит квартирку вы сняли здесь, в Панкове?

—Да, временно. А там посмотрим.

—Ну что ж, тогда жду вас в субботу. Придут мои друзья, коллеги. Я вас кое с кем познакомлю.

Пожав друг другу руки, они разошлись в разные стороны. Леве, поигрывая тростью, бодро зашагал вниз по Шёнхаузер-аллее и через пару домов свернул на узкую Хоринерштрассе.

Спустя пару минут раздался выстрел. Потом еще один. По- том всё стихло.

Тело обнаружили хорватки из вспомогательной службы ПВО, спешившие на работу. Из районного отдела криминальной полиции довольно быстро прибыл инспектор в сопровождении помощника — юного обершарфюрера, который мгновенно взмок от одного вида окровавленного покойника. Обыскав карманы, инспектор нашел разрешение на проживание в Швейцарской Конфедерации и удостоверение преподавателя Цюрихского университета, а также кеннкарте на имя Эрика Леве. Посчитав, что преступление заслуживает более высокого уровня расследования, инспектор поставил помощника сторожить труп, а сам отправился в отдел, чтобы позвонить в центральный аппарат крипо.

Дежурный офицер на Вильгельмштрассе, где размещалось Управление V Главного управления имперской безопасности, принял сигнал из Панкова и отнес напечатанное донесение в Бюро VB, занимавшееся серьезными насильственными преступлениями.

—Черт бы вас побрал, первое января же! — с досадой рявкнул пожилой криминалрат Кубек, одетый в сидевшую на нем мешковато форму штурмбаннфюрера. — Вчера гестапо таскало на какую-то облаву, сегодня — это!

Вид он имел изможденный, нос покраснел, глаза слезились. Дежурный пожал плечами и удалился. Криминалрат несколько минут сидел неподвижно, положив лоб на раскрытую ладонь, потом вздохнул, еще раз чертыхнулся, сгреб со стола кобуру с пистолетом, запер дверь и пошел по длинному, пустынному коридору. Людей не хватало хронически. Мало того что гестапо все чаще использовало криминальную полицию в своих акциях, особо не считаясь с чужими приоритетами, так еще и штаты крипо постоянно таяли — фронт выметал тех, кто помоложе. В какой-то момент оказалось, что уголовным расследованием занимаются сплошь старики и инвалиды.

—Слушай, Вилли, — сказал Кубек, входя в кабинет своего сослуживца Вилли Гесслица, — давай сгоняем в Панков. Мне как-то одному не хочется.

Гесслиц, большой, грузный, как медведь, ссутулившись, сидел за письменным столом спиной ко входу. Он повернулся:

—А что там?

—Убийство. Труп лежит поперек улицы и ждет, когда мы с ним побеседуем.

—А почему мы? Районное.

—Они уже были. Говорят, какая-то шишка. Им не по рангу.

Гесслиц коротко кивнул и стал собираться. Кубек высморкался в несвежий платок, покачал головой:

—Ну и накурил ты. Дыму — хоть стены им крась. Форточку бы открыл. Гиммлер запретил курить в помещениях.

—А ты ему не говори, — буркнул Гесслиц.

—Я-то не скажу. А вот птичка — с хвостиком такая, знаешь? — она может.

—Ты поведешь?

—Могу я.

Гесслиц бросил ему ключи от машины, и они пошли к вы- ходу. Еще в начале войны Гесслиц получил ранение в ногу и с тех пор прихрамывал, однако в последнее время хромота сделалась особенно заметной, что, впрочем, не мешало работе.

По пути, держась за руль служебного «Опель Кадет», Кубек шмыгал носом и сморкался, ругал начальство, жаловался на нехватку продуктов и цены на рынке, шутил. Гесслиц мрачно помалкивал. Он вообще сильно изменился после гибели жены, утратил общительность, проводил больше времени на работе, чем дома. По хозяйству ему помогала соседка, престарелая фрау Зукер; если бы не она, дом превратился бы в покрытую паутиной нору.

—А ты знаешь, что у него на заднице наколка? На одной половине — черт с лопатой, а на другой — печка. Вот… И когда он идет, шагает, черт подбрасывает в печку угля. — Кубек посмотрел на Гесслица. — Ты чего не бреешься?

—Где бриться-то? — проворчал Гесслиц. — Я тут неделю уже.

—Вернемся, дам тебе свою бритву. Правда, мыла нет. Но можно просто с водой, если не обрубили. Она острая. С зубным порошком тоже сойдет.

—А сам-то откуда знаешь?

—Чего?

—Про наколку?

—Так ведь перед Рождеством в душ ходили. У него, кстати, сыпь какая-то. Шляется по борделям. Для гестапо там у них что-то своё, особенное. Я ему презерватив подарил, из гигиен-набора. Тебе тоже выдали?

Темнело. На Хоринерштрассе по-прежнему было пустынно. Возле тела, отступив подальше, замер бледный обершарфюрер. Рядом ходил взад-вперед, растирал руки, уши и нос замерзший районный инспектор. Завидев приближающийся «Опель», он радостно кинулся навстречу.

—Наконец-то, — возбужденно говорил он, провожая Ку- бека к месту преступления, — я уж окоченел тут, как этот мертвец. Холод просто собачий. Кстати, он не ограблен. Деньги, документы — всё при нем.

Уперев руки в бока, Кубек замер возле трупа.

—Откуда стреляли? — спросил он.

—Оттуда, — указал инспектор. — Скорее всего из той подворотни.

—Угу.

Кубек присел на корточки и уставился в забрызганное кровью лицо погибшего.

—Эй, парень, посвети-ка сюда, — не повернувшись, махнул он обершарфюреру. Тот неуверенно приблизился, судорожно вырывая из-за пояса фонарик. — Сюда свети. — Кубек распахнул пальто на трупе. — Так… Ага. Два выстрела. Один — в грудь, вот… Другой — в шею.

Свет от фонарика задрожал, метнулся кверху. Обершарфюрер тихо завалился в обморок. Кубек равнодушно посмотрел в его сторону.

—Инспектор, — сказал он, — отдайте документы покойного криминалрату.

—Зеленый клюв, — смущенно пояснил инспектор слабость своего подчиненного.

Дымя папиросой, Гесслиц натянул на нос очки, раскрыл удостоверение, приблизил его к свету фонаря инспектора и замер. Потом быстрым шагом подошел к трупу и нагнулся к нему, смахнул с лица снег.

—Видишь, — сказал Кубек, — вот вход от пули.

Гесслиц не обратил на него внимания. Он вгляделся в обезображенное смертью лицо. Это был человек Франса Хартмана, агента советской разведки в Цюрихе, профессор Эрик Леве. Десять дней назад он приехал в Берлин из Швейцарии. Гесслиц встретился с ним перед Рождеством. Вторая встреча должна была быть завтра.