Когда весной 1916 года Ленин писал свою книгу об империализме[115], на долю американского капитала приходилось менее одной пятой всех прямых иностранных частных инвестиций в Латинской Америке. В 1970 году эта доля составляла почти три четверти. Империализм, который знал Ленин – хищничество промышленных центров в поисках мировых рынков для экспорта своих товаров, жажда захвата всех возможных источников сырья, разграбление железа, угля, нефти; железные дороги, обеспечивающие контроль над подчиненными территориями; ненасытные займы финансовых монополий; военные экспедиции и завоевательные войны, – был империализмом, который «засеивал солью» те места, где колония или полуколония осмеливалась построить собственную фабрику. Индустриализация, привилегия метрополий, оказалась несовместимой для бедных стран с системой господства, навязанной богатыми странами. После Второй мировой войны в Латинской Америке усилился процесс вытеснения европейских интересов в пользу стремительного роста североамериканских вложений. С тех пор наблюдается важное изменение в направлении этих инвестиций. Шаг за шагом, год за годом снижается относительная доля капиталовложений в общественные услуги и добывающую промышленность, в то время как увеличивается доля инвестиций в нефтяной сектор и, прежде всего, в обрабатывающую промышленность. На сегодняшний день один из каждых трех долларов, инвестированных в Латинскую Америку, приходится на промышленность [1].

В обмен на незначительные инвестиции дочерние компании крупных корпораций преодолевают латиноамериканские таможенные барьеры, парадоксальным образом возведенные против иностранной конкуренции, и захватывают процессы внутренней индустриализации. Они экспортируют заводы или зачастую загоняют в угол и поглощают существующие национальные производства. В этом им помогают большинство местных правительств и способность к шантажу, предоставляемая в их распоряжение международными кредитными организациями. Империалистический капитал захватывает рынки изнутри, присваивая ключевые сектора местной промышленности: он захватывает или строит стратегически важные укрепления, из которых контролирует остальную экономику. ОАГ описывает этот процесс следующим образом: «Латиноамериканские компании продолжают доминировать в уже существующих, менее сложных отраслях промышленности и технологиях, в то время как частные инвестиции из США, а вероятно, и из других индустриальных стран быстро увеличивают свое участие в определенных динамичных отраслях, которые требуют относительно высокого уровня технологического развития и оказывают большее влияние на экономическое развитие» [2]. Таким образом, североамериканские фабрики к югу от Рио-Гранде развиваются гораздо интенсивнее, чем латиноамериканская промышленность в целом. Показатели трех крупнейших стран говорят сами за себя: если принять индекс за 100 % в 1961 году, то к 1965 году промышленное производство в Аргентине выросло до 112,5 %, а продажи филиалов американских компаний за тот же период увеличились до 166,3 %. В Бразилии соответствующие показатели составляют 109,2 и 120 %, в Мексике – 142,2 и 186,8 % [3].

Интерес империалистических корпораций к захвату латиноамериканского индустриального роста и его капитализации в свою пользу вовсе не исключает их внимания к традиционным формам эксплуатации. Правда, железная дорога компании United Fruit в Гватемале больше не приносила дохода, а Electric Bond and Share и International Telephone and Telegraph Corporation провернули отличные сделки, когда их национализировали в Бразилии, получив компенсацию из чистого золота в обмен на ржавеющие рельсы и поезда. Но отказ от общественных услуг в пользу более прибыльных видов деятельности не имеет ничего общего с отказом от сырья. Что случилось бы с империей без нефти и полезных ископаемых Латинской Америки? Несмотря на относительное снижение инвестиций в горнодобывающую промышленность, экономика США не может обойтись без жизненно важных ресурсов и значительных прибылей, поступающих с Юга. Кроме того, инвестиции, которые превращают латиноамериканские фабрики в простые элементы глобальной системы гигантских корпораций, никак не меняют международное разделение труда. Система сообщающихся сосудов, по которым капитал и товары циркулируют между бедными и богатыми странами, остается неизменной. Латинская Америка продолжает экспортировать свою безработицу и бедность: сырье, необходимое мировому рынку и от продажи которого зависит экономика региона, и некоторые промышленные товары, произведенные филиалами транснациональных корпораций с использованием дешевой рабочей силы. Неравный обмен продолжает работать, как всегда: грошовые зарплаты Латинской Америки помогают финансировать высокие доходы в США и Европе.

Найдется достаточно политиков и технократов, готовых доказать, что вторжение иностранного «индустриализирующего» капитала приносит пользу регионам, куда он проникает. В отличие от прежнего, этот империализм нового типа якобы представляет собой истинно цивилизаторскую миссию, благословение для подчиненных стран. Таким образом, впервые слова о любви к зависимым территориям со стороны господствующей державы совпадают с ее реальными намерениями. Теперь виновным не требуется оправданий, поскольку они больше не виновны: нынешний империализм несет технологии и прогресс, и даже считается дурным тоном использовать это старое и ненавистное слово для его обозначения. Однако всякий раз, когда империализм начинает восхвалять собственные добродетели, стоит пересчитать содержимое своих карманов. Оказывается, эта новая модель империализма не делает колонии более процветающими, даже если обогащает отдельные «полюса развития». Она не смягчает социальное напряжение, а, напротив, обостряет его; еще больше распространяет бедность и концентрирует богатства: платит зарплаты в 20 раз меньше, чем в Детройте, и взимает цены в три раза выше, чем в Нью-Йорке. Империализм захватывает внутренний рынок и ключевые механизмы производственной системы; присваивает себе прогресс, решает его направление и устанавливает ему границы; распоряжается национальным кредитом и направляет внешнюю торговлю по своему усмотрению; не только денатурализирует промышленность, но и лишает национальные экономики прибылей, которые они производят. Он способствует растрате ресурсов, отклоняя значительную часть экономического излишка за границу; не вкладывает капиталы в развитие, а, напротив, изымает их. По данным ЭКЛАК, за последние годы отток прибыли от прямых инвестиций США в Латинской Америке в пять раз превысил приток новых инвестиций. Чтобы компании могли вывозить свои прибыли, страны влезают в долги, занимая деньги в иностранных банках и международных кредитных организациях, что увеличивает будущие потери. Промышленные инвестиции приводят к тем же последствиям, что и «традиционные» вложения.

В жестких рамках мирового капитализма, интегрированного вокруг крупных американских корпораций, индустриализация Латинской Америки оставляет все меньше надежды прогрессу и национальному освобождению. Талисман лишился сил после сокрушительных поражений прошлого века, когда портовые города одержали победу над странами, а свобода торговли уничтожила едва зарождавшуюся национальную промышленность. XX век не породил сильной и созидательной индустриальной буржуазии, которая могла бы возобновить эту задачу и довести ее до конца. Все попытки застряли на полпути. Индустриальная буржуазия Латинской Америки оказалась в положении карликов: она постарела, но так и не выросла. Сегодня наши буржуа – это комиссионеры или чиновники всемогущих бывших корпораций. По правде говоря, они никогда не заслуживали иной судьбы.