Чуть менее века назад один полуголодный исследователь пробивал скалы среди запустения боливийского нагорья. Прогремел взрыв динамита. Когда он подошел, чтобы собрать куски камня, раздробленные взрывом, его ослепило. В его руках оказались сверкающие куски самой богатой оловянной жилы в мире. На следующее утро он оседлал коня и отправился в Уануни. Анализ образцов подтвердил ценность находки. Олово можно было отправлять прямо с рудника в порт, без какой-либо переработки. Этот человек стал королем олова, и, когда он умер, журнал Fortune назвал его одним из десяти самых богатых мультимиллионеров планеты. Его звали Симон Патиньо. Из Европы он в течение многих лет управлял президентами и министрами Боливии, обрекал рабочих на голод и организовывал расправы над ними, расширял и укреплял свое личное состояние: Боливия служила его интересам.

После революционных событий апреля 1952 года Боливия национализировала олово[89]. Но к тому времени эти богатейшие рудники уже обеднели. На холме Хуан-дель-Валье, где Патиньо обнаружил легендарную жилу, содержание олова уменьшилось в 120 раз. Из вывозимых ежемесячно 156 000 тонн породы извлекаются лишь 400 тонн олова. Суммарная длина шахт превысила расстояние от рудника до города Ла-Пас: холм превратился в гигантский муравейник с бесчисленными галереями, тоннелями и проходами. От него постепенно остается лишь пустая оболочка. Каждый год его вершина теряет высоту, и медленные обвалы разрушают гребень, который издали напоминает гнилой зуб.

Антенор Патиньо не только получил значительную компенсацию за рудники, которые его отец Симон выжал досуха, но и сохранил контроль над ценой и рынком сбыта национализированного олова. В Европе с его лица не сходила улыбка. «Мистер Патиньо – любезный король боливийского олова» – продолжали говорить светские хроники спустя многие годы после национализации [23]. Национализировать источники производства любого сырья, как учит горький опыт, недостаточно. Страна может оставаться в столь же бессильном состоянии, как и прежде, даже если номинально становится владельцем своих недр. Боливия на протяжении всей своей истории производила только сырье и изысканные речи. Риторика и бедность здесь идут рука об руку. Издавна напыщенные писатели и почтенные ораторы во фраках находили оправдания виновным. Из каждых десяти боливийцев шесть до сих пор не умеют читать, а половина детей не посещает школу. Только в 1971 году в Боливии заработал собственный национальный оловоплавильный завод, построенный в Оруро после бесконечных предательств, саботажа, интриг и кровопролития [24]. Страна, которая до недавнего времени не могла плавить собственное олово, умудрялась, однако, содержать восемь юридических факультетов, выпускники которых готовились жить, «попивая кровь индейцев».

История гласит, что сто лет назад диктатор Мариано Мельгарехо[90] заставил английского посла выпить целую бочку шоколада в наказание за то, что тот отказался от стакана национальной водки – чичи. После этого посла провезли по главной улице Ла-Паса на осле, посадив его задом наперед, а затем отправили обратно в Лондон. Говорят, что королева Виктория, разгневанная этим инцидентом, потребовала карту Южной Америки, нарисовала мелом крест на Боливии и произнесла: «Боливии не существует». И действительно, для мира Боливия не существовала – ни тогда, ни позже. Грабеж серебра, а затем хищение олова были лишь естественным правом богатых стран. В конце концов, жестяная банка так же символизирует Соединенные Штаты, как эмблема орла или яблочный пирог. Однако жестяная банка – это не только символ поп-культуры США, но в то же время символ, хотя и невольный, силикоза в шахтах Siglo XX или Huanuni: жесть содержит олово, и боливийские шахтеры умирают с гниющими легкими, чтобы мир мог потреблять дешевое олово. Мировые цены на олово определяют полдюжины человек. Что значит для потребителей консервов или биржевых игроков тяжелая жизнь боливийского шахтера? Американцы покупают большую часть олова, перерабатываемого в мире, и, чтобы сдерживать цены, периодически угрожают выбросить на рынок огромные запасы минерала, купленного по заниженной цене в годы Второй мировой войны. Согласно данным ФАО, средний гражданин США потребляет в пять раз больше мяса и молока и в 20 раз больше яиц, чем житель Боливии. А шахтеры живут намного хуже даже и без того низкого среднего уровня по стране. На кладбище Катави, где слепые за грош молятся за упокой души, больно видеть среди темных надгробий взрослых бесчисленное множество белых крестов на маленьких могилах. Из двух родившихся в шахтерских семьях детей один умирает вскоре после рождения. Выживший малыш, скорее всего, в будущем станет шахтером. И, прежде чем ему исполнится 35 лет, он останется без легких.

Кладбище скрипит. Под могилами вырыты бесконечные тоннели, узкие проходы, куда с трудом протискиваются люди, словно мелкие грызуны, в поисках руды. Залежи олова год за годом накапливались в отвалах; тонны отходов образовали гигантские серые массы. Когда из низких облаков стремительно обрушивается дождь, вдоль грунтовых дорог Льяльягуи рассаживаются безработные. Мужчины, которые отчаянно пьют в местных чичериях, собирают частицы олова, которые приносит дождь. Здесь олово – это жестяной бог, который правит людьми и вещами и присутствует повсюду. Олово находится не только в недрах старой горы Патиньо. Олово, предательски поблескивающее черным блеском касситерита, есть даже в саманных стенах шахтерских лагерей. Олово есть и в желтоватой грязи, которая тащит за собой отходы шахты, и в отравленных водах, стекающих с горы; оно есть в земле и в скалах, на поверхности и в недрах, в песках и камнях русла реки Секо. В этих засушливых и каменистых краях, на высоте почти 4000 метров, где не растет трава и где все, даже люди, цвета темного олова, мужчины стоически переносят голод и не знают радостей жизни. Они живут в шахтерских поселках, ютясь в однокомнатных домиках с грязными полами; сквозь щели дует пронизывающий ветер. Университетский отчет о работе шахты Colquiri показывает, что шесть из десяти опрошенных молодых людей спят в одной постели с сестрами. В отчете также указывается: «Многие родители чувствуют себя неловко, когда их дети наблюдают за ними во время полового акта». В шахтерском лагере нет ванных комнат; туалеты представляют собой маленькие общественные будки, заваленные нечистотами и облепленные мухами, поэтому люди предпочитают использовать зольники – открытые пустыри, где хотя бы можно дышать свежим воздухом, несмотря на скопившийся мусор, отходы и резвящихся свиней. Водопровод тоже один на всех: приходится ждать, пока дадут воду, а потом стоять в очереди, чтобы набрать воды из общественного крана в бензиновые канистры или глиняные кувшины. Еды мало, и она совсем невкусная – картофель, лапша, рис, чуньо, молотая кукуруза и немного жесткого мяса.

Мы спустились в глубину холма Хуан-дель-Валье. Пронзительный вой сирены, созывавшей рабочих на первую смену, уже несколько часов назад эхом разнесся по лагерю. Проходя по тоннелям, мы переходили от тропической жары к полярному холоду и снова к жаре, часами не покидая отравленной атмосферы. Вдыхая густой воздух – влажность, газы, пыль, дым, – нетрудно понять, почему шахтеры с годами теряют обоняние и вкус. Во время работы все они жевали листья коки с золой. Это тоже способствовало разрушению их здоровья, потому что кока, как известно, подавляя чувство голода и скрывая усталость, отключает естественные сигналы организма, помогающие выжить. Каски с фонарями, проецируя круги света в черных пещерах, освещали густые белые завесы из плотной пыли – неумолимой кремниевой пыли. Смертельное дыхание земли постепенно окутывает все вокруг. Через год появляются первые симптомы, а через десять лет рабочий оказывается на кладбище. В шахте используются новейшие шведские бурильные машины, но вентиляционные системы и условия труда со временем не улучшились. На поверхности независимые рабочие, как и сто лет назад, бьют породу кирками и тяжелыми 12-фунтовыми молотками, чтобы разбивать скалы, как это делали сто лет назад, а также примитивными инструментами для обогащения руды. Они зарабатывают гроши и работают, как скот. Однако снаружи хотя бы легче дышится. Внутри шахты, напротив, рабочие – это заключенные, обреченные на смерть от удушья без права на обжалование приговора.

Вот стих грохот буров, и рабочие сделали паузу, ожидая взрыва более 20 зарядов динамита и аммиачной селитры. В шахте можно найти не только медленную смерть, но и быструю, оглушительную. Достаточно ошибиться в подсчете детонаций или оставить запал гореть дольше, чем нужно. Иногда хватит и того, чтобы слабо закрепленный камень, тохо, сорвался и упал на голову. Или же на руднике вдруг начинается адский свист пуль: ночь в канун святого Иоанна 1967 года стала последней в длинной череде массовых убийств[91]. На рассвете солдаты заняли позиции на холмах, встав на колени, и обрушили ураган пуль на лагеря, освещенные кострами праздника [25]. Но все же на первом месте в шахте – медленная, тихая смерть. Кровавый кашель, ощущение тяжелого свинцового груза на спине и резкая боль в груди – вот ее предвестники. После медицинского осмотра начинаются бесконечные бюрократические муки. Больному дают три месяца на то, чтобы освободить дом для здоровых.

Шум буров уже затих, и вскоре взрыв добрался до змеящейся ускользающей жилы кофейного цвета. Тогда мы смогли поговорить. Щеки рабочих раздувались из-за листьев коки, а из уголков рта стекали зеленоватые струйки. Мимо нас, спеша вдоль рельсов галереи, пробежал шахтер, хлюпая ботинками по грязи. «Это новенький, – сказали мне. – Видел? В форменных штанах и желтом свитере, цвет еще видно. Недавно устроился к нам, вот и старается! Еще не понял, какая у нас тут жизнь».

Технократы и бюрократы не умирают от силикоза, но живут за его счет. Генеральный директор COMIBOL, Боливийской горнодобывающей корпорации, зарабатывает в сто раз больше, чем рабочий. Из оврага, круто спускающегося к руслу реки на окраине Льяльягуи, видна пампа Марии Барсолы. Она названа так в честь рабочей активистки, которая 30 лет назад погибла во главе демонстрации, когда пулеметные очереди прошили ее тело вместе с флагом Боливии. А за пампой Марии Барсолы находится лучшее поле для гольфа во всей Боливии: именно на нем играют инженеры и высшие чиновники Катави. В 1964 году диктатор Рене Баррьентос сократил и без того нищенские зарплаты шахтеров вдвое, одновременно увеличив оклады техников и высокопоставленных бюрократов. Зарплаты руководящего состава держатся в секрете. И выплачиваются в долларах США. Существуют всемогущие консультативные группы, состоящие из специалистов Межамериканского банка развития, «Союза ради прогресса» и международных кредиторов, чьи рекомендации направляют работу национализированной горнодобывающей отрасли Боливии таким образом, что на сегодняшний день COMIBOL, превратившаяся в государство в государстве, стала живой антирекламой национализации чего бы то ни было. Власть старой олигархической элиты, которую боливийцы называли «роска», сменилась властью многочисленных членов «нового класса», которые приложили максимум усилий, чтобы саботировать работу государственной горнодобывающей отрасли изнутри. Инженеры не только сорвали все проекты и планы по созданию национальной металлургической фабрики, но и способствовали тому, чтобы государственные шахты оставались ограниченными в рамках старых месторождений Патиньо, Арамайо и Хохшильда, где запасы быстро истощались. С конца 1964 по апрель 1969 года генерал Баррьентос с рекордной скоростью передавал ресурсы боливийских недр в руки империалистического капитала при открытом содействии инженеров и управляющих. Боливийский историк и социолог Серхио Альмарас описал в одной из своих книг историю передачи отходов добычи олова компании International Mining Processing Co. Обладая заявленным капиталом всего 5000 долларов, эта помпезно названная компания заключила контракт, который принесет ей более 900 миллионов [26].