Че Гевара говорил, что отсталость – это карлик с огромной головой и раздутым животом: его слабые ноги и короткие руки не гармонируют с остальным телом. Гавана сверкала, по ее роскошным проспектам проносились кадиллаки, а в самом большом кабаре мира под ритмы Лекуоны[52] кружились самые красивые звезды. Тем временем в кубинской сельской местности только один из десяти сельскохозяйственных рабочих пил молоко, лишь четыре из ста могли позволить себе есть мясо, и, согласно данным Национального совета по экономике, три пятых сельских работников получали зарплату в три-четыре раза ниже прожиточного минимума.

Но сахар плодил не только карликов. Он также породил гигантов или, по крайней мере, активно способствовал их развитию. Сахар из тропиков Латинской Америки дал мощный импульс накоплению капитала для индустриального развития Англии, Франции, Нидерландов и также Соединенных Штатов, одновременно калеча экономику северо-востока Бразилии, островов Карибского моря и на долгие годы принеся страшные беды Африке. Основанием «треугольника» торговли между Европой, Африкой и Америкой была работорговля, направленная на обеспечение плантаций сахарного тростника рабочей силой. «Исследуя историю одной крупинки сахара, можно прочесть целую лекцию по политэкономии, политике и морали», – говорил французский историк Огюстен Кошен.

Племена Западной Африки вели друг с другом нескончаемые войны, пополняя число рабов за счет военнопленных. Это происходило в колониальных владениях Португалии, но в период расцвета работорговли у португальцев не было ни своих кораблей, ни промышленных товаров, и они стали лишь посредниками между рабовладельцами других держав и африканскими вождями. Великобритания, пока это было ей выгодно, являлась крупнейшим покупателем и продавцом живого товара. Однако голландцы занялись торговлей рабами даже раньше, поскольку Карл V предоставил им монополию на перевозку чернокожих в Америку задолго до того, как Англия получила право поставлять рабов в колонии других стран. Что касается Франции, то Людовик XIV, король-солнце, делил с королем Испании пополам прибыли Гвинейской компании, созданной в 1701 году для перевозки рабов в Америку, а его министр Жан-Батист Кольбер, заботившийся о французской индустриализации, нашел основания утверждать, что работорговля «целесообразна для прогресса национального торгового флота» [37].

Адам Смит говорил, что открытие Америки «возвело меркантилистскую систему до уровня блеска и славы, которых иначе она никогда бы не достигла». По словам Серхио Багу, наиболее мощным двигателем накопления европейского торгового капитала было американское рабство; в свою очередь, этот капитал стал «краеугольным камнем, на котором был построен гигантский промышленный капитал современности» [38]. Возрождение рабства греко-римской эпохи в Новом Свете имело почти чудодейственные свойства: оно способствовало росту флота, фабрик, железных дорог и банков в странах, которые, за исключением Соединенных Штатов, не были ни исходной, ни конечной точкой для рабов, пересекавших Атлантику. С начала XVI до конца XIX века миллионы африканцев, точное число которых неизвестно, переплыли океан; известно лишь, что их было значительно больше, чем белых иммигрантов из Европы, хотя выживших среди них было намного меньше. От Потомака до Рио-де-ла-Платы рабы строили дома своих хозяев, пилили леса, рубили и мололи сахарный тростник, сажали хлопок, выращивали какао, собирали кофе и табак, промывали русла рек в поисках золота. Скольким Хиросимам эквивалентны их массовые уничтожения? Как говорил английский плантатор с Ямайки, «негров проще купить, чем вырастить». Бразильский историк и экономист Каю Праду подсчитал, что к началу XIX века в Бразилию прибыло пять-шесть миллионов африканцев; к тому времени Куба уже стала таким же крупным рынком рабов, каким раньше было все Западное полушарие [39].

В 1562 году английский капитан и адмирал Джон Хокинс тайно вывез из португальской Гвинеи 300 рабов. Королева Елизавета была в ярости. «Этот поступок, – заявила она, – взывает к небесной мести». Но Хокинс рассказал ей, что на Карибах он обменял рабов на груз сахара, мехов, жемчуга и имбиря. Королева простила пирата и стала его деловым партнером. Столетие спустя герцог Йоркский ставил клеймо из своих инициалов – DY (Duke of York) – на левой ягодице или груди 3000 рабов, которых его компания ежегодно отправляла на «сахарные острова». «Королевская Африканская компания» (Royal African Company), среди акционеров которой был король Карл II, выплачивала дивиденды в размере 300 %, несмотря на то что из 70 000 рабов, отправленных на кораблях с 1680 по 1688 год, лишь 46 000 пережили путешествие. Во время плавания многие африканцы умирали от эпидемий или истощения либо кончали с собой, отказываясь от еды, вешаясь на своих цепях или бросаясь за борт в кишащий акулами океан. Англия медленно, но верно подрывала голландскую гегемонию в работорговле. «Компания Южных морей» (The South Sea Company) стала главным бенефициаром «права асьенто»[53], предоставленного англичанам Испанией, и в ее деятельности были задействованы самые видные представители британской политики и финансов. Этот блестящий бизнес привел к спекулятивному безумию на Лондонской фондовой бирже и породил легендарные истории о финансовых махинациях.

Работорговля превратила Бристоль, где находились верфи, во второй по значимости город Англии, а Ливерпуль – в крупнейший порт мира. Корабли отплывали с трюмами, загруженными оружием, тканями, джином, ромом, безделушками и цветным стеклом, использовавшимися для оплаты человеческого товара в Африке. А он, в свою очередь, оплачивал сахар, хлопок, кофе и какао с плантаций в колониях Америки. Англичане утверждали свое господство на морях. В конце XVIII века Африка и Карибский бассейн обеспечивали работой 180 000 текстильных рабочих в Манчестере; из Шеффилда поступали ножи, а из Бирмингема – 150 000 мушкетов в год. Африканские вожди получали товары британской промышленности и взамен передавали груз рабов капитанам работорговых судов [40]. Таким образом, они получали новые виды оружия и обильные запасы алкоголя для новых набегов на деревни. Из Африки вывозили также слоновую кость, воск и пальмовое масло. Многие рабы были родом из джунглей и никогда не видели моря; они принимали рев океана за голос подводного чудовища, готового их сожрать, или, как писал один из работорговцев того времени, думали, и в этом они в какой-то мере были правы, что их «ведут, как овец, на убой, так как их мясо высоко ценится европейцами» [41]. Даже кнуты и плетки-семихвостки мало помогали сдержать самоубийственные порывы африканцев, охваченных отчаянием.

Те «грузы», которым удавалось не умереть от голода и болезней в переполненных трюмах, выставлялись напоказ – кожа да кости, едва прикрытые лохмотьями – на центральных площадях, куда их приводили по улицам колониальных городов под звуки волынок. Тех, кто прибывал на Карибы слишком изможденными, откармливали в бараках, прежде чем показать покупателям; больных оставляли умирать на причалах. Рабов продавали за наличные или в обмен на векселя с отсрочкой оплаты на три года. Корабли возвращались в Ливерпуль с грузом разнообразных тропических товаров: в начале XVIII века три четверти хлопка, перерабатываемого текстильной промышленностью Англии, поступало с Антильских островов, хотя позже основными поставщиками стали Джорджия и Луизиана. К середине века в Англии насчитывалось 120 сахарных заводов.

В то время англичанин мог прожить примерно на шесть фунтов в год; ливерпульские работорговцы получали ежегодную прибыль в размере более 1,1 миллиона фунтов, учитывая только доходы от операций в Карибском регионе и не включая прибыль от сопутствующей торговли. Десять крупных компаний контролировали две трети товарооборота. В Ливерпуле строили новые причалы, ведь корабли становились все длиннее и имели большую осадку. Ювелиры предлагали «серебряные замки и ошейники для рабов и собак», а знатные дамы прогуливались в сопровождении обезьяны в вышитом камзоле и ребенка-раба в тюрбане и шелковых шароварах. Один экономист того времени описывал работорговлю как «основу всего остального, главный механизм, приводящий в движение все шестеренки системы». Банки стремительно множились в Ливерпуле, Манчестере, Бристоле, Лондоне и Глазго, а страховая компания Lloyd’s получала огромные прибыли, страхуя рабов, корабли и плантации. Уже тогда в объявлениях London Gazette указывалось, что беглые рабы должны быть возвращены Lloyd’s. На средства, полученные от работорговли, в Англии была построена Большая западная железная дорога[54], а также появились новые отрасли, такие как производство сланца в Уэльсе. Капитал, накопленный в ходе трехсторонней торговли – промышленные товары, рабы, сахар, – сделал возможным изобретение паровой машины: Джеймс Уатт получил финансирование от торговцев, разбогатевших на этом бизнесе. Убедительные доказательства этому можно найти в документальной работе Эрика Уильямса на эту тему.

В начале XIX века Великобритания стала главным инициатором кампании против работорговли. Английская промышленность уже нуждалась в международных рынках с более высокой покупательной способностью, что требовало распространения системы заработной платы. Более того, по мере установления заработной платы в британских колониях Карибского бассейна бразильский сахар, производимый с использованием рабского труда, вновь обрел преимущества благодаря сравнительно низкой стоимости [42]. Британский флот начал атаковать работорговые суда, но торговля продолжала расти, чтобы удовлетворить потребности Кубы и Бразилии. Прежде чем английские шлюпки успевали добраться до пиратских кораблей, рабов выбрасывали за борт: в трюмах оставалась только вонь, пыхтели раскаленные котлы да хохотал на палубе капитан. Из-за возникших опасностей работорговцы подняли цены и значительно увеличили прибыль. К середине века за каждого сильного раба, вывезенного из Африки, торговцы отдавали старое ружье, а затем продавали чернокожих на Кубе более чем за 600 долларов.

Маленькие острова Карибского бассейна были намного важнее для Англии, чем ее североамериканские колонии. Барбадосу, Ямайке и Монсеррату запрещалось производить самостоятельно даже иглы или подковы. В Новой Англии ситуация была совершенно иной, и это способствовало ее экономическому развитию, а также политической независимости.

Стоит отметить, что работорговля в Новой Англии стала источником значительной части капитала, который впоследствии способствовал индустриальной революции в Соединенных Штатах Америки. В середине XVIII века корабли из северных штатов, отправлявшиеся из Бостона, Ньюпорта или Провиденса, везли бочки с ромом к африканским берегам. В Африке ром обменивали на рабов, которых затем продавали на Карибах, а оттуда привозили в Массачусетс патоку, где ее перегоняли, превращая для завершения цикла в ром. Лучший ром Антильских островов, West Indian Rum, не производился на самих Антильских островах. На средства, полученные от этой работорговли, братья Браун из Провиденса открыли литейное производство, в печах которого отливали пушки для генерала Джорджа Вашингтона в годы Войны за независимость [43]. Карибские сахарные плантации, обреченные на монокультуру сахарного тростника, стали не только динамическим центром развития «13 колоний» благодаря работорговле, которая давала импульс подъему кораблестроения и развитию винокуреных заводов Новой Англии. Они также стали важным рынком для экспорта продовольствия, древесины и разнообразных инструментов, предназначенных для плантаций, что обеспечило экономическую жизнеспособность фермерской и раннепромышленной экономики Северной Атлантики. Корабли, построенные на верфях северных колонистов, перевозили в больших количествах копченую рыбу, овес и зерно, бобы, муку, масло, сыр, лук, лошадей и волов, свечи и мыло, ткани, доски из сосны, дуба и кедра для изготовления ящиков для сахара (на Кубе была построена первая в испанской Америке паровая пилорама, но не осталось древесины для обработки), а также клепки, дуги, обручи, кольца и гвозди.

Так проходили процессы «переливания крови». Так развивались сегодняшние развитые страны, а недоразвитые становились еще более отсталыми.