Среди объектов, где благодаря продуманному сочетанию кнута и шпор, овса и виски лошади, хотят они того или нет, перебирают ногами с ненужной скоростью, что позволяет людям тасовать между собой металлические кружочки куда свободнее, нежели в других ситуациях, – среди таких объектов Ньюмаркет-Хит[35], несомненно, «первее всех и лучше всех»[36].

Тайный смысл скачек – наглядно показать вечное движение (ибо ни один завсегдатай тотализатора до сей поры не счел ни выигрыш свой, ни проигрыш свершившимся фактом). Принимая во внимание это обстоятельство, сей музей эволюции в плане климатических условий поистине идеален для ковки британского характера.

Изрядная степень влияния принадлежит здесь восточному ветру, но в равных долях задействованы и беспощадный солнечный свет, и злейшие метели, и обильнейшие дожди – подобных им не бывает ни в одном из «трех королевств». Ньюмаркет-Хит даст фору даже лондонскому Сити, если речь о взращивании и усовершенствовании индивидуализма (то самое «в гробу я вас видал» – состояние души, достичь которого считает своим долгом всякий англичанин, особенно деревенский джентльмен). Здесь родится та самонадеянная, не допускающая любопытничанья скрытность, что задает тон христианству в Британии; иными словами, Ньюмаркет-Хит – сущий рай для землевладельцев.

За полчаса до старта Ратлендширского гандикапа[37] в паддоке[38] начали по двое и по трое собираться завсегдатаи тотализатора; весьма осторожно они расписывали друг другу сильные стороны тех лошадей, на которых не поставили, и слабые стороны тех, на которых ставка ими была сделала (или наоборот), а также давали свежие характеристики тренерам и жокеям. Подальше от них шептались Джордж Пендайс, нанятый им тренер Блексмит и его жокей Суэллс. Многим приходилось с удивлением наблюдать особенную таинственность в людях, имеющих дело с лошадьми. Удивительного здесь ничего нет. Лошадь – создание бесхитростное и отчасти бесшабашное; не возьмешь ее сразу в ежовые рукавицы – эти свойства неминуемо проявятся. Крайне важна здесь максимально скупая мимика, иначе животное просто не поймет, чего от него хотят. Чем выше ожидания от лошади, тем непроницаемее должны быть лица тренера и жокея, в противном случае не исключено жестокое фиаско.

Вот почему лицо Джорджа в этот час было положительно каменным, а на лицах тренера и жокея застыла готовность к борьбе. Субтильный Блексмит держал коротенький кнутик, которым, вопреки ожиданиям, отнюдь не хлестал себя по ногам. Проницательные глаза были полуприкрыты, верхняя губа наползала на нижнюю; ни усов, ни бакенбард, ни бороды Блексмит не носил. Личико Суэллса, жокея – скукоженное, с выступающими надбровными дугами, практически лишенное щек, – под жокейской шапочкой оттенка «павлиний голубой», словно имело нечистый налет, как на старой мебели.

Жеребец Эмблер был куплен Джорджем на заводе полковника Доркинга, ярого противника участия в скачках двухлеток. По этой причине Эмблер до трех лет не выступал. На заводе его опробовали и сочли сомнительным; далее он, тогда еще не достигший своей поры, поучаствовал в качестве запасного в Фейн-Стейкс, после чего как-то выпал из поля зрения публики; впрочем, речь идет о публике широкой. Администрация ипподрома Ньюмаркет пристально следила за Ратлендширским гандикапом, и, едва завершились Гудвудские скачки, как букмекерская контора «Барниз» получила соответствующие инструкции (а была она известна тем, что умела в нужный момент переключить симпатию публики на намеченного фаворита). И практически сразу обнаружилось, что публика готова ставить на Эмблера из расчета семь к одному и не ниже. Сотрудники «Барниз» весьма благоразумно взялись распоряжаться деньгами «Конюшен», и в результате Джордж обнаружил, что, не рискнув ни единым пенни, имеет все шансы на четыре сотни фунтов. Если бы он поставил эту сумму против лошади, на которую ставки тогда были восемь к одному, он гарантированно получил бы пятьсот фунтов, причем эта лошадь могла ни шагу не сделать по беговой дорожке. Но Джордж, даром что пятьсот фунтов ему бы отнюдь не помешали, никогда бы на такое не пошел. Подобные махинации противоречили его принципам. Вдобавок он верил в Эмблера и имел в своих жилах достаточно крови Тоттериджей, чтобы любить скачки просто за красоту и азарт. Удовлетворение приносил ему даже проигрыш – Джордж упивался своей невозмутимостью, своим превосходством над теми, чей спортивный дух принижен корыстными интересами.

– Пойдем взглянем, как седлают мою клячу, – пригласил он Джеральда, своего брата.

В деннике – одном из многих в длинном ряду – Эмблер дожидался, когда им займутся. Это был гнедой жеребец высотой в шестнадцать ладоней, с покатыми плечами и прямыми бабками, с небольшой головой и коротким негустым, так называемым крысиным, хвостом. Всего замечательнее были в нем глаза. Когда Эмблер скашивал свой выпуклый влажный глаз с темной радужкой, подсвеченной полумесяцем белка, всякому делалось жутковато: возникало чувство, что этот жеребец зрит в самый корень вещей, вокруг него происходящих. Трехлеток, он еще не достиг возраста, когда человек начинает применять к своим действиям плоды понимания, но уже не оставалось сомнений, что с годами Эмблер заявит о своем неприятии системы, которая позволяет двуногим наживаться за его счет. Влажный полумесяц сверкнул, когда Эмблер покосился на Джорджа; Джордж, потрясенный долгим, полным неистовства взглядом, уставился в конский зрачок. От сердца, что билось глубоко под теплой темной атласной шкурой, и от темперамента, что проглянул на миг сквозь этот влажный неистовый глаз, зависело слишком многое – и Джордж отвернулся.

– Жокеи, по седлам!

Толпа пришлепнутых шляпами, плотно упакованных в сюртуки, напряженных двуногих раздалась, и сквозь нее гордо, как на смерть, проследовали в своей атласной наготе – каштановой, гнедой и рыжей – прекраснейшие на свете четвероногие создания. Вот последний конь миновал ворота – и разошлись последние из зевак.

Вдали от толпы, в одиночестве, стоял Джордж. Он забился в угол, откуда мог через бинокль видеть трепещущее разноцветье, – то приплясывали готовые к старту лошади. Как на ладони была почти вся знаменитая «миля»[39]. В эти секунды решалось будущее, и общества себе подобных Джордж просто не вынес бы.

– Пустили!

Джордж больше не смотрел; он ссутулился, прижал локти к торсу, чтобы никто не угадал его чувств. Позади чей-то голос произнес:

– Фаворит в хвосте. А кто это там в голубом, на крайней дорожке?

По крайней дорожке, с огромным отрывом, летел Эмблер, как и птица не летит домой с зимовки. И сердце Джорджа подпрыгнуло подобно рыбе, что летним вечером жирует в темном пруду.

– За ним не угнаться! Эмблер придет первым! Выиграл на раз-два! Эмблер!

Один только Джордж не присоединился к восторженным крикам. «Мой конь! Мой конь!» – стучало у него в висках, и слезы чистого восторга были готовы брызнуть из глаз. В течение целой минуты он не шевелился; затем, машинально поправив шляпу и галстук, медленным шагом направился к паддоку. Он предоставил тренеру отвести Эмблера в денник, а сам прошел в помещение для взвешивания.

Маленький жокей сидел, тиская седло, безучастный и мрачный, в ожидании слов «все в порядке».

Блексмит тихо заговорил:

– Что ж, сэр, мы выиграли. Обошли на четыре корпуса. Я уже сказал Суэллсу, что со мной он отныне не работает. Это как всему свету про золотую жилу растрезвонить. О чем он только думал? Теперь нас не возьмут на гандикап «Сити» – Суэллс и на девять стоунов[40] не потянул. Разрыдаться впору с досады!

Губы тренера и впрямь задрожали.

В своем деннике, вытянув задние ноги, Эмблер терпел усилия грума, который приводил в порядок его морду. Гнедая шкура от потеков пота казалась полосатой. При появлении хозяина Эмблер тряхнул головой, и снова Джордж встретил пристальный, горделивый, влажный взгляд. Рука в перчатке легла на взмыленную конскую шею. Эмблер вскинул голову и отвернулся.

Джордж вышел на воздух и направился к трибунам. Этим своим «про золотую жилу растрезвонить» тренер будто капнул яду в кубок его триумфа.

Джордж приблизился к Суэллсу. На губах застыл вопрос: «По какому праву вы устроили это шоу?», но Джордж промолчал, ибо в душе чувствовал: не пристало ему допытываться у жокея, почему тот не схитрил, чем плоха победа с обходом в один корпус вместо четырех. Впрочем, маленький жокей и так все понял.

– Мистер Блексмит головомойку мне устроил, сэр. А я вот что скажу: этот ваш жеребец – он с норовом. Я решил, надо на него положиться, он сам рассудит. Попомните мое слово, сэр, он знает, что к чему. Когда этакая лошадка попадается, лучше ей не мешать.

Позади кто-то сказал:

– Ну что ж, поздравляю вас, Джордж. Правда, сам я выбрал бы другую стратегию. Надо было попридержать коня. Удивительно он у вас резвый. А в целом скачки нынче уже не те.

Тут же были сквайр и генерал Пендайс – оба поджарые, с безупречной осанкой, совершенно разные и в то же время похожие; взгляд каждого словно говорил: «Нет, я не такой, как ты, – тут двух мнений быть не может. Не такой, и точка!»

Позади них стояла миссис Беллью. Полуопущенные ресницы не могли скрыть сияния этих серых с прозеленью, изменчивых глаз. Джордж медленно приблизился и встал рядом. Миссис Беллью была воплощенный триумф и сама нежность. Румянец ее сделался ярче, гибкое тело подалось к Джорджу. Друг на друга они не смотрели.

Напротив, возле ограждения, Джордж заметил сухопарого мужчину в костюме для верховой езды. Приподнятые плечи и некоторая кривизна длинных тощих ног выдавали в нем лошадника. Узкое, тоже длинное, тонкогубое веснушчатое лицо было мертвенно-бледно, тусклые светлые волосы подстрижены ежиком, рыжие усы напоминали щетку. Он буравил взглядом Джорджа и миссис Беллью, и в его свирепых, почти черных глазках словно плясали черти.

Кто-то хлопнул его по плечу:

– Здорово, Беллью! Понравились скачки?

– Нет, черт возьми! Пойдем выпьем.

Все так же не глядя друг на друга, Джордж и миссис Беллью направились к воротам.

– Дальше не хочу смотреть, – произнесла миссис Беллью. – Уедем немедленно.

– Еще один заезд, – сказал Джордж. – В последнем ничего интересного.

Он остановился за главной трибуной. Кругом теснились, торопились зрители.

– Элен? – выдохнул Джордж.

Миссис Беллью подняла взор и со всей откровенностью взглянула ему в глаза.

Долог и ухабист путь от ройстонской железнодорожной станции до Уорстед-Скейнс, ибо идет он по проселкам. Джорджу Пендайсу, который катил с Элен Беллью в двухместном экипаже, путь этот показался минутой – одной из тех удивительных минут, когда небеса разверзаются и являют некое видение. Кому-то доводится испытать подобное лишь единожды, кому-то – многократно. Это бывает после затянувшейся зимы, когда распускаются сады, или после засушливого лета, когда золотятся листья. А что это за видение, какие в нем краски – иней и пламя, или вино и багрянец, или горные цветы, или приглушенная зелень тихих омутов, – ведомо только зрящему. Одно ясно: видение затмевает все прочие образы, понятие о законе и условностях, о прошлом и о настоящем. Ибо это само грядущее, благоуханное, звенящее, драгоценное, как яблоневая ветвь в скальной расселине, ветвь, которую колышет ветер, в которой поют свою песню пчелы.

Нечто в этом роде созерцал Джордж Пендайс поверх серой кобыльей спины, ибо та, что, закутанная в меха, сидела с ним рядом, прижималась локтем к его локтю. Второму груму, что клевал носом над убегающей дорогой, обхватив себя руками, снились иные сны – ведь он выиграл пять фунтов. Серой кобыле представлялось теплое светлое стойло и струйка золотого овса, что течет прямо в ясли, и, легконогая, она почти летела проселком, и мутные пятна от двух фонарей двигались впереди нее по двум стенам живой буковой изгороди, которая шелестела листвой под северо-восточным ветром. Славно бежалось серой кобыле; она фыркала от удовольствия, и пена с ее взнузданного рта брызгала на человеческие лица. Люди молчали; касание рук приводило их в трепет, их щеки разрумянила ветреная тьма, их горящие глаза смотрели строго вперед.

Второй грум вдруг очнулся и задумался.

«Будь у меня жеребец навроде как у мистера Джорджа, да сиди рядом со мной краля навроде миссис Беллью, уж я бы не молчал как чурбан… или молчал бы?»