Джип не выходила из комнаты, занимаясь всякими мелочами, как делает женщина, когда бывает особенно несчастна: пришивала к предметам гардероба тусклые ленточки, протирала кольца. Бес, вселившийся в нее с утра, получив желаемое, незаметно улизнул, оставив после себя прежнюю тоску. Джип исколола любимого словами и взглядами, находя в этом удовлетворение, и теперь горько сожалела. Чем это помогло? Какое принесло утешение? Разве могут мстительные уколы излечить глубокую рану, ноющую в душе язву? Можно ли исцелиться, причиняя боль тому, кого любишь? Если бы Брайан сейчас поднялся и подал какой-нибудь знак, она бы бросилась ему на шею, однако шел час за часом, а он все не приходил. Джип, вконец подавленная, тоже не спускалась вниз. Стемнело, но она не задернула шторы, находя грустное развлечение в наблюдении за тем, как ветер гонит листья по освещенному луной саду. Дочь прибежала с новостями. Ветер повалил дерево, она на него залезла, насобирали две корзины желудей, и свиньи тут же все съели. Ее чуть не унесло ветром, Бетти пришлось ее догонять. Байрин гуляет по кабинету, но такой серьезный, что лишь разок ее поцеловал.

Когда дочь ушла, Джип открыла окно и подставила лицо ветру. Ах, если бы ветер мог очистить ее сердце от боли, которую она ощущала, сколько бы Брайан ни притворялся, что жалеет и любит ее! Такие женщины, как она – сомневающиеся и неуверенные в себе, – не способны к восстановлению однажды до основания пошатнувшегося доверия. Гордая натура, всю себя отдавшая любви, не может довольствоваться половинчатой любовью. Джип от рождения была слишком сомневающейся, гордой и придирчивой, но в то же время отдалась любви без остатка. Она, боявшаяся любви, сопротивлялась ей до последнего, прежде чем та унесла ее, как горный поток. С тех пор Джип жила одной любовью, целиком отдавала ей себя и то же самое хотела получать в ответ, при этом совершенно точно зная, что никогда не получит всего полностью.

Он назвал это пустяком! Хорош пустяк – месяцами думал, пусть и немного, о другой женщине. Джип верила, что между Брайаном и Дианой не было ничего, кроме единственного поцелуя, но разве это пустяк, что они дошли до такой стадии в своих отношениях, когда стал возможен поцелуй? У Дианы, троюродной сестры Брайана, были на руках все козыри: общество, авторитет семьи, обеспеченная жизнь и нечто большее, куда более тревожное – извечная тяга молодого мужчины к юной неразбуженной девушке. К девушке, на ком он мог бы жениться! Больше всего Джип преследовала именно эта мысль. Сиюминутную вспышку врожденного животного мужского инстинкта она бы еще могла простить и забыть – о да! Самым ужасным было то, что девушка, которая осаждала и пыталась оторвать от нее Брайана, его кузина. Ах какой ужас, какой кошмар! Разве гордость позволит Джип следить, чтобы он не встречался с другой, стеснять его свободу?

Брайан прошел в гардеробную, и, воспользовавшись моментом, Джип украдкой спустилась вниз. Жизнь должна идти как прежде, прислуге нельзя ничего показывать. Она села за пианино, начала играть, пытаясь вырвать кинжал из сердца, потерянно надеясь, что музыка сотворит маленькое чудо. Вскоре появился Брайан и молча занял место у камина.

Ужин с его потребностью в разговорах для поддержания домашнего уюта – ибо что может быть отвратительнее демонстрации сердечных страданий за столом? – был почти невыносим. Как только он закончился, Брайан вернулся в свой кабинет, а Джип – за пианино. Она сидела в готовности взять аккорд, как только кто-нибудь войдет в комнату, и орошала слезами сложенные на коленях руки. Ей всем сердцем хотелось подойти и заключить любимого в объятия, воскликнув: «Мне все равно! Мне все равно! Поступай как знаешь, иди к ней, главное – чтобы ты хоть чуть-чуть меня любил!» Но возможно ли любить чуть-чуть? Для нее – нет!

В смятении Джип поднялась наверх и легла в постель. Брайан опять прошел в гардеробную и, наконец, при свете свечи опустился у ее кровати на колени.

– Джип!

Она приподнялась и обняла его. Так хватается за спасителя утопающая. Гордость и прочие чувства отступили перед желанием еще раз ощутить близость любимого, вернуть невозвратимое прошлое. Она долго слушала его уговоры, объяснения, оправдания и заверения в любви до гробовой доски; они причиняли боль, звучали чуждо, но в то же время ребячески и трогательно. Джип успокаивала его, прижимая голову к груди и глядя на мерцающее пламя свечи. В этот час она встала над собой. Происходящее в ее собственном сердце потеряло важность, лишь бы он был счастлив и получил все, что хотел от нее или без нее, а если потребуется – окончательно без нее.

Но когда Брайан заснул, настало ужасное время. В предрассветные часы, когда сгущается тьма, Джип не могла остановить рыдания и только прятала лицо в подушку. Плачь разбудил Брайана, и все началось сначала. «Все пропало!» – с надрывом говорила она. «Ничего не пропало, разве ты не видишь?» – с таким же надрывом отвечал он. Наконец, жуткая потребность протаранить лбом стену заставила его вскочить и бегать по комнате, как зверя в клетке – в клетке несбыточных желаний. Ибо, как бывает в любой человеческой трагедии, каждый из них был по-своему прав. Джип отдала ему всю себя и жаждала получать в ответ его всего, но не могла. Брайану была нужна Джип, кое-что в придачу и отсутствие жалоб, но он тоже не мог этого получить. Брайан не признавал несбыточность собственных желаний, Джип признавала несбыточность своих.

Наконец наступило очередное милосердное затишье, он заснул в ее объятиях. Джип долго лежала без сна, глядя в темноту, сознавая свое отчаяние и безуспешно пытаясь найти способ ему противостоять. Брайана невозможно оторвать от другой, внешней жизни, и, пока он живет этой жизнью, кузина будет перетягивать его на свою сторону. Невозможно постоянно следить за ним, устраивать расспросы. Невозможно жить слепо и тупо, довольствуясь крохами, не подавая вида. А если бы они были женаты, было бы лучше? Возможно, только поменялись бы ролями, что еще хуже! Нет, корни уходили намного глубже. В отличие от нее Брайан не был однолюбом. Что бы ни говорил, Джип понимала, что на самом деле он не хочет отказываться от этой девушки. Как он может на это пойти, даже если та отвернется от него первой? Постепенно в уме Джип созрел маленький жестокий план испытания Брайана на искренность. И только обдумав его, она, осторожно убрав руки, повернулась на другой бок и заснула.

На следующее утро, безжалостно придерживаясь своего ночного замысла, Джип улыбалась и болтала как ни в чем не бывало, наблюдая с тревожной болью в сердце за написанными на лице Брайана облегчением и явной радостью от перемены ее настроения. Джип дождалась момента, когда Брайан хотел спуститься вниз, и с невинной улыбкой сказала:

– Забудь все, что было вчера, дорогой. Обещай, что ты ничего не будешь менять. Поддерживай дружеские отношения, ты не должен ничем жертвовать. Я не буду возражать. Я буду вполне довольна.

Брайан встал на колени и прижался лбом к ее животу. Погладив его по волосам, Джип повторила:

– Я буду только рада, если ты сполна используешь свои возможности. Я ни капли не обижусь.

Последние следы тревоги исчезли с лица Брайана.

– Ты это всерьез?

– Да, всерьез.

– Значит, ты поняла, что это был пустяк, ерунда по сравнению с тобой?

Он принял ее притворную жертву. В душу Джип хлынул черный туман.

– Тебе будет очень трудно и неудобно отказаться от дружбы с кузиной. Да и она обиделась бы.

Глубокое облегчение, отразившееся на лице Брайана, заставило Джип расхохотаться.

Он встал с колен и посмотрел на нее:

– Ох, Джип, ради бога, только не начинай все заново!

Она не могла остановить смех, затем, отвернувшись, всхлипнула и спрятала лицо в ладонях, не отвечая ни на какие мольбы и поцелуи. Оттолкнув Брайана, Джип бросилась к двери. Разумом завладела безумная мысль: «Зачем продолжать? Если бы я умерла, ему стало бы только легче, для всех наступили бы мир и покой!» Брайан встал у нее на пути.

– Джип, ради бога! Я откажусь от нее. Конечно, откажусь. Будь… будь благоразумна! Она и мизинца твоего не стоит!

Опять наступила передышка, однако теперь оба знали, что она вызвана лишь изнеможением. И все-таки передышка была очень нужна, потому что сердце не в состоянии долго поддерживать такое напряжение.

Стояло воскресное утро. Звонили церковные колокола, ураганный ветер с юго-запада прекратился, наступило затишье, которое обычно приходит ночью и длится, как правило, половину дня. Сад был усеян листвой всех оттенков – от зеленого с желтыми крапинками до цвета потемневшей меди.

Саммерхей пребывал в тревожном состоянии. Он все утро старался делать какие-нибудь мелкие дела в присутствии Джип. Страх постепенно рассеялся: Джип, казалось, успокоилась, а характер Брайана не терпел долгих волнений, он всегда стремился побыстрее отряхнуться от невзгод, но после обеда снова разыгралась буря, ясно показав, насколько обманчивы бывают периоды затишья, как глубоки и неизлечимы душевные раны. Он всего лишь спросил, не будет ли у нее к нему каких-нибудь поручений, когда он в понедельник поедет в Лондон.

Джип немного помолчала, прежде чем сказать:

– Нет, спасибо. Тебя ждут другие дела и люди.

Тон ее голоса и выражение лица с новой силой показали, какой паралич настал в его жизни. Если не получится заново убедить ее в своей любви, придется жить в постоянном страхе, что однажды он приедет и не застанет ее дома или что она сделает с собой что-нибудь ужасное. Брайан посмотрел на Джип с оттенком ужаса и, ничего не говоря, вышел из комнаты. Вновь вернулось желание биться лбом о стену, и он еще раз попытался избавиться от наваждения, расхаживая взад-вперед. Господи! Такая ерундовина, и столько последствий! Вся уравновешенность, все благоразумие Джип улетучились в один миг. Неужели его поступок настолько ужасен? Не мог же он запретить Диане любить его!

Ночью Джип сказала: «Ты жесток. Думаешь, на свете есть такой мужчина, которого я бы не возненавидела, если бы общение с ним доставило тебе хоть каплю душевной боли?»

Она была права: Брайан это инстинктивно чувствовал, но девушку нельзя ненавидеть просто за то, что она тебя полюбила. По крайней мере, он был на это не способен – даже ради избавления Джип от страданий. Это неразумно, невозможно! Но не означала ли такая разница между мужчинами и женщинами, что Джип любит его гораздо сильнее, чем он ее? Способна ли она видеть жизнь в истинном свете? Видеть то, что мужчина может желать и желает дружбы с другими женщинами, даже мимолетной страсти, при этом не ослабляя своей истинной любви? Она считает и назвала его жестоким – за что? За то, что он ответил на поцелуй девушки? За то, что ему нравится разговаривать с ней, и она немного вскружила ему голову? Разве он жесток? Вовсе нет! Джип всегда будет для него важнее. Он должен это доказать. Но как? Все отбросить? Махнуть рукой на Диану? (Какая смешная штука истина! Вылезает наружу, даже когда мужчина просто думает.) Ну что ж, он, пожалуй, смог бы! Видит бог, его чувства к Диане неглубоки. Но разорвать с ней отношения полностью было бы трудно, неловко и жестоко. Это можно было сделать еще до того, как Джип обвинила его в жестокости, можно и нужно.

Вот только принесет ли это хоть какую-то пользу? Поверит ли она? Не станет ли подозревать его всякий раз, куда бы он ни поехал и что бы ни делал? Что же теперь – сидеть дома и бить баклуши? В душе Брайана всколыхнулся гнев. Почему Джип относится к нему так, словно на него совершенно нельзя положиться? Или она права? Брайан замер на месте. Когда Диана обвила руками его шею, он был не способен не ответить на ее поцелуй, как не способен сейчас, вылетев в окно, порхать над тополями. Но он не подлец, не зверь, не лгун! Что он мог предпринять? Разве что не отвечать на самое первое письмо Дианы, полученное почти год назад. Как он мог предвидеть, что из этого выйдет? С тех пор все шло очень медленно, ничего или почти ничего не происходило. И снова гнев наполнил его сердце. Как видно, Джип все-таки прочитала несколько месяцев назад это письмо, лежавшее под чертовым бюстом Вольтера. Отрава начала действовать уже тогда! Во внезапной вспышке ярости на досадную промашку Саммерхей с размаху ударил кулаком по бронзовому лику. Бюст отлетел в сторону, а Брайан с удивлением уставился на ушибленные пальцы. Какая глупая выходка! Однако она помогла умерить гнев. Теперь он видел перед собой только отчаянно несчастное лицо Джип. Бедняжка! Что же делать? Лишь бы она поверила! И опять подкралась мерзкая мысль: что бы он ни сделал, ничего не поможет. Возврата к прошлому больше нет, это лишь начало огорчений, которым не видно конца. Разум, как крыса в мышеловке, метался туда-сюда в поисках выхода из ловушки. Ну и ладно! К чему биться головой об стену? Если все безнадежно, так тому и быть. Пожав плечами, Брайан отправился на конюшню и попросил старого Петтанса оседлать Сорванца. Стоя рядом, Брайан думал: «Не пригласить ли ее на прогулку?» Но он знал, что не выдержит еще одного сеанса уныния, – пора взять передышку. Вскочив в седло, он поскакал в сторону холмов.

Сорванец, гнедой конь без единого белого пятнышка, ростом в шестнадцать ладоней, на котором Джип выезжала на охоту в тот день, когда впервые встретила Саммерхея, достиг возраста девяти лет. Два недостатка его хозяина как всадника – привычка «подмахивать» и тяжеловатая рука – вызывали у коня тугоуздость. Вдобавок на конюшне сегодня, как видно, что-то стряслось, отчего Сорванец был не в духе, а может, со свойственной лошадям проницательностью почуял, что наездник сильно чем-то расстроен. Как бы то ни было, конь вел себя из рук вон плохо, хотя Саммерхею строптивость лошади отчего-то доставляла болезненное удовлетворение. Он провел в седле добрый час, затем – разгоряченный, чувствуя боль в плечах: негодник тянул вперед как дьявол! – повернул к дому через дикое место – два клина, заросших осокой, с каменным сараем на самом краю поля. В живой изгороди на насыпи между полями зиял проем, и Саммерхей на полном скаку направил к нему Сорванца. Конь птицей перепорхнул через препятствие, и Брайан, впервые после поцелуя Дианы ощутив прилив восторга, развернул и направил коня к препятствию еще раз. И опять Сорванец превосходно взял его, но при этом не на шутку разгорячился, так что Саммерхей едва его сдерживал. Пробормотав: «Не тяни, зверюга!» – он сильно надавил лошади на губы удилами. «Ты жесток», – мелькнули в голове слова Джип. И, поддавшись мгновенной вспышке нервной ярости, какие порой случаются, ездок ударил строптивого коня хлыстом.

Они галопом понеслись к углу, в котором сходились клинья полей. Брайан вдруг понял, что с таким же успехом мог бы пытаться удержать набравший ход паровоз. У сарая Сорванец вдруг еще прибавил ходу. Саммерхей испугался: «О боже! Да он же расшибется!» Конь скакал прямо к старой каменной постройке, увитой плющом. Нет, не к ней, а прямо в нее! Брайан пригнулся, но недостаточно низко – под зарослями плюща притаилась балка! Страшный удар! Выброшенный из седла Саммерхей упал на спину в лужу грязи пополам с опавшими листьями. Сорванец, оскользнувшись в сарае, шлепнулся всем корпусом об стену. Невредимый, испуганно фыркая, он вышел наружу и покосился диким глазом на хозяина. Тот лежал без движения, и конь, задрав голову ускакал в поле.