Джип завела привычку ходить с отцом к горячему источнику Кохбруннен, где тот вместе с другими пациентами каждое утро медленно, по двадцать минут поглощал минеральную воду. Пока отец пил, Джип сидела в дальнем углу сада и читала в качестве ежедневного урока немецкого языка роман из серии издательства «Реклам».

На следующее утро после «домашней» встречи у баронессы фон Майзен Джип сидела там с «Вешними водами» Тургенева, как вдруг заметила фланирующего по дорожке графа Росека со стаканом воды в руке. Мгновенно вспомнив улыбку, с которой граф представил ее Фьорсену, Джип поспешила закрыться зонтиком от солнца. Из своего укрытия она увидела ноги в лакированных туфлях, широкие в бедрах, но узкие внизу брюки и деревянную походку человека, затянутого в корсет. Мысль, что Росек дополнял свой наряд женскими аксессуарами, еще больше усилила ее неприязнь. Как смеют некоторые мужчины подражать женщинам? В то же время что-то подсказывало ей, что поляк хороший наездник, опытный фехтовальщик и не обделен физической силой. Она с облегчением вздохнула, когда граф проследовал мимо, и, опасаясь, что он может вернуться, захлопнула книгу и убежала. Однако ее фигура и летучая походка привлекали к ней больше внимания, чем она подозревала.

На следующее утро, сидя на той же скамье, Джип с затаенным дыханием читала сцену объяснения между Джеммой и Саниным у окна, как вдруг услышала за спиной голос Фьорсена.

– Мисс Уинтон!

Скрипач подошел со стаканом воды в одной руке и шляпой – в другой.

– Я только что познакомился с вашим отцом. Вы позволите мне на минуту присесть?

Джип отодвинулась на край скамьи, и он сел.

– Что вы читаете?

– Роман под названием «Вешние воды».

– Ах, лучше ничего не написано. В каком вы месте?

– На разговоре Джеммы и Санина во время грозы.

– Подождите, когда появится мадам Полозова. Какой персонаж! Сколько вам лет, мисс Уинтон?

– Двадцать два.

– Ни одна девушка в вашем возрасте не смогла бы по достоинству оценить эту вещь, но только не вы. Вы многое понимаете – чутьем. Простите, как вас по имени?

– Гита.

– Гита? Жестковато для женского имени.

– Все зовут меня Джип.

– Джип? Ах Джип! Да, Джип…

Фьорсен повторил ее имя настолько просто и незатейливо, что она не нашла повода рассердиться.

– Я сказал вашему отцу, что уже имел честь встретиться с вами. Он был со мной очень вежлив.

– Мой отец всегда вежлив, – холодно заметила Джип.

– Как лед, в который кладут шампанское.

Джип помимо воли улыбнулась.

– Очевидно, вы ему сказали, что я mauvais sujet[9], – неожиданно предположил он. Джип наклонила голову. Фьорсен пристально посмотрел на нее и продолжил: – Это правда. Но я способен быть лучше, много лучше.

Джип хотелось взглянуть на него, но она не осмеливалась. Ее душу охватило странное ликование. У этого мужчины много власти, но ее власть над ним еще сильнее. Стоит ей захотеть, и она сделает его своим рабом, верным псом, прикует к себе цепью. Достаточно протянуть руку, и он упадет на колени, чтобы ее поцеловать. Достаточно позвать «иди сюда», и он прибежит, где бы ни был. Достаточно произнести «веди себя хорошо», и он будет как шелковый. Она впервые почувствовала свою женскую власть, и это чувство вскружило ей голову. Но Джип не умела долго сохранять уверенность в себе, даже самые яркие моменты торжества неизменно омрачала тень сомнений. Словно прочитав ее мысли, Фьорсен сказал:

– Прикажите мне сделать что угодно, мисс Уинтон, и я это сделаю.

– Тогда немедленно возвращайтесь в Лондон. Здесь вы разбазариваете себя по пустякам, и знаете это. Вы сами так говорили!

– Вы попросили меня сделать как раз то единственное, что я сделать не в силах, мисс… Джип.

– Вы говорите тоном слуги.

– Я и есть слуга – ваш слуга!

– И поэтому отказываетесь выполнить то, о чем я прошу?

– Вы бессердечны.

Джип рассмеялась. Фьорсен поднялся и с неожиданным напором сказал:

– Я не уеду от вас. Даже не надейтесь.

Наклонившись с невероятной быстротой, он схватил ее руку, прижал к губам и развернулся на каблуках.

Джип в смущении и замешательстве посмотрела на пальцы, еще ощущавшие щекотку колких усов. Она снова рассмеялась: когда тебе целуют руку, это так не по-английски. Джип вернулась к книге, но прочитанные слова не шли на ум.

Более странных ухаживаний, чем те, что последовали за этой сценой, вряд ли кто наблюдал. Говорят, что кошка гипнотизирует пташку, прежде чем съесть. Здесь же пташка гипнотизировала кота, но и сама поддавалась гипнозу. Джип ни разу не ощутила, что теряет контроль, всегда чувствовала, что делает лишь снисхождение, услугу, но в то же время была не в состоянии вырваться, как будто ее удерживала сила своих собственных колдовских чар, наложенных на Фьорсена. Притяжение ее обаяния действовало и на саму Джип. Она больше не могла сохранять свой первоначальный скептицизм. Если она не улыбалась Фьорсену, он становился чересчур мрачным и несчастным, а если улыбалась – радовался и благодарил. Смену выражения в его глазах с привычных беспокойства, свирепости и скрытности на смиренное обожание и затаенную жажду обладания невозможно было подделать. У нее не было возможности разобраться в этой метаморфозе. Куда бы она ни пришла, он был тут как тут: если на концерт – ждал ее появления в нескольких шагах от дверей, если выпить чаю в кондитерскую – возникал там как по волшебству. Каждый день после обеда Фьорсен гулял именно в том месте, где Джип должна была проехать верхом в направлении Нероберга.

Он никогда не навязывался и ничем ее не компрометировал, разве только иногда смиренно просил разрешения посидеть рядом пять минут в саду Кохбруннена. Жизненный опыт, несомненно, помогал ему, однако Фьорсен, должно быть, инстинктивно понимал, что со столь чувствительной натурой следует вести себя осторожно. Вокруг этой яркой свечи порхали и другие мотыльки, на чьем фоне его интерес к Джип не выглядел слишком уж явным. Понимала ли она, что происходит? Замечала ли, как постепенно слабели ее оборонительные позиции, как, позволяя ему увиваться вокруг нее, отрезала себе пути к отступлению? Вряд ли. Все это только усиливало победоносное головокружение в то время, когда она все больше влюблялась в жизнь, все больше ощущала, что окружающий мир ценит ее и восхищается ей, что в ее власти совершать то, что не дано другим.

И разве Фьорсен с его великим талантом и сомнительной репутацией не служил тому доказательством? Он вызывал у нее радостное волнение. Общество столь беспокойного, яркого человека никогда не бывает скучным. Однажды утром он немного рассказал о себе. Его отец, мелкий шведский землевладелец, был физически очень силен и много пил. Мать была дочерью художника. Она научила сына играть на скрипке, но умерла, когда он был еще ребенком. В возрасте семнадцати лет после ссоры с отцом Фьорсену пришлось зарабатывать на жизнь игрой на скрипке на улицах Стокгольма. Один знаменитый скрипач услышал его игру и взял мальчика под свою опеку. К тому времени отец Фьорсена окончательно спился и умер, оставив сыну небольшое поместье. Густав сразу же его продал, истратив деньги, по его выражению, на всякие глупости.

– Да, мисс Уинтон, я совершил множество глупостей, но они не идут ни в какое сравнение с теми, которые я еще совершу, если не смогу вас больше видеть!

Бросив эту взбалмошную реплику, он вдруг вскочил и убежал. Джип улыбнулась его словам, однако в душе почувствовала волнение, скепсис, сострадание и что-то еще, неуловимое. В те дни она вообще плохо себя понимала.

А что Уинтон? Насколько хорошо он понимал происходящее с дочерью? Отец Джип был стоиком, однако стоицизм не отменял настораживающей подозрительности, уколы которой майор чувствовал отчетливее, чем боль в левой ступне. Уинтон опасался вызвать скандал опрометчивыми действиями, иначе увез бы дочь домой еще за две недели до окончания срока лечения. Ему ли было не знать примет зарождающейся страсти? Этот долговязый, скользкий, хищный, пиликающий на скрипочке малый с широкими скулами, малюсенькими (прости господи!) бакенбардами и зеленоватыми глазками, которых он – Уинтон это видел! – не сводил с Джип, вызывал у него сильнейшее недоверие. От прямого вмешательства Уинтона, возможно, удерживало чисто английское презрение к иностранцам и людям богемы. Он просто не мог воспринимать этого субъекта всерьез. Чтобы Джип, его разборчивая, несравненная Джип, хоть немного повелась на уловки этого типа? Да никогда в жизни! Ревнивая любовь к дочери не позволяла Уинтону даже представить себе, что она не посоветуется с ним в случае сомнений или затруднений. Он забыл о девичьей стыдливости и скрытности, забыл, что сам чурался словесных излияний любви и что Джип никогда не проявляла любовь к отцу в форме откровенных признаний. К тому же, каким бы ушлым ни был, старый вояка видел лишь то немногое, что Фьорсен позволял ему увидеть. Да и все это, по правде говоря, было не так уж серьезно, если не считать последнего эпизода накануне отъезда, о котором Уинтон ничего не знал.

Вторая половина последнего дня накануне отъезда выдалась тихой, даже печальной. Накануне вечером прошел дождь, и теперь мокрые стволы и опавшая листва издавали слабый запах лакрицы. Джип казалось, что радость и восторг вдруг разом покинули ее душу. Что было тому виной, хмурый день или предстоящий отъезд из места, где ей было так легко и радостно? После обеда, пока отец занимался счетами, она отправилась на прогулку по длинному парку в долине. Небо хмурое и серое, деревья притихшие и унылые. На всем лежала печать меланхолии, а Джип все шла и шла, пересекла по мостику ручей, обогнула по грязному проселку окраину деревни и поднялась на холм, откуда могла вернуться на главную дорогу. Почему всё когда-нибудь кончается? Она впервые в жизни думала о Милденхеме и охоте безо всякого энтузиазма. Теперь было бы лучше остаться в Лондоне. Там она не будет отрезана от музыки, танцев, людей и приятного чувства, что ее везде с радостью принимают. Послышался неприятный гулкий вой молотилки – под стать ее настроению. Над головой на фоне свинцового неба пролетел белый голубь. Осыпанные золотом березки, вздрагивая, роняли дождевые капли. Как здесь одиноко! Внезапно из-за живой изгороди выскочили двое мальчишек и, чуть не сбив ее с ног, припустили по дороге. Их что-то напугало. Джип почувствовала на лице мягкие прикосновения дождевых капель. Так недолго и платье испортить, ее любимое, сизого цвета, бархатистое, не предназначенное для дождливой погоды. Она отбежала под сень березок. Хоть бы дождь закончился не начавшись! По-прежнему звучал смягченный расстоянием заунывный вой молотилки, нагонявший еще большую тоску. Из-за живой изгороди, откуда выскочили мальчишки, вышел и, широко шагая, направился к ней какой-то мужчина. Он перепрыгнул через канаву, отделявшую его от березок. Джип вдруг увидела, что это был Фьорсен – запыхавшийся, растрепанный, побледневший от быстрой ходьбы. Он, видимо, шел за ней и поднялся с дорожки прямо по склону холма, не переходя через ручей. Этот маршрут заметно сказался на его щегольском наряде. Джип следовало бы рассмеяться, но вместо этого она почувствовала при виде разгоряченного бледного лица волнение и некоторый испуг. Задыхаясь, Фьорсен проговорил:

– Я вас догнал. Вы завтра уезжаете, а мне ничего не сказали! Решили улизнуть потихоньку, не сказав мне ни слова! Вы всегда так жестоки? Ну тогда я вас тоже не буду жалеть!

Неожиданно опустившись на колени, он схватился за край широкой ленты, служившей Джип поясом, и прижал ее к лицу, а потом обхватил колени. Джип задрожала: действия Фьорсена вовсе не казались ей смешными.

– Ох, Джип, я люблю вас. Люблю. Не гоните меня. Позвольте мне быть с вами! Я ваш пес, ваш раб. Ох, Джип, я люблю вас!

Его голос и растрогал, и напугал ее. Мужчины последние два года несколько раз говорили ей, что любят ее, но никто не делал это с таким отчаянием пропащей души, с таким взглядом в глазах, яростно настойчивым и одновременно умоляющим, с таким беспокойным, жадным, ищущим прикосновением рук. Она лишь нашла в себе силы пробормотать:

– Прошу вас, встаньте!

Но он продолжил:

– Любите меня, хоть немножко любите! О, Джип!

В уме мелькнуло: «Сколько раз он так стоял на коленях перед другими женщинами?» На лице музыканта лежала печать самоотречения, красоты, рожденной томлением страсти, и страх Джип рассеялся. Фьорсен сбивчивым шепотом продолжил:

– Я беспутный человек, и знаю это. Но если вы полюбите меня, я перестану им быть и стану совершать ради вас великие поступки. Ох, Джип, если бы вы однажды согласились стать моей женой! Не сейчас – когда я смогу вам доказать. Ох, Джип, вы так прелестны, так удивительны!

Его руки медленно взбирались все выше, он прижался лицом к ее талии. Не отдавая отчета в своих действиях, Джип тронула его волосы и повторила:

– Нет, встаньте.

Фьорсен наконец поднялся. Стоя рядом, вытянув сжатые в кулаки руки по швам, он прошептал:

– Сжальтесь надо мной! Скажите хоть слово!

Но Джип не находила слов. Внутри ее все было незнакомо, путано, трепетно, душа в неимоверном смятении одновременно и тянулась к нему, и отшатывалась от него. Джип лишь смотрела в лицо Фьорсена потемневшими встревоженными глазами. Внезапно он схватил ее и прижал к себе. Она отпрянула и изо всех сил оттолкнула его. Фьорсен, пристыженный, страдающий, понурил голову, зажмурился, у него дрожали губы. В сердце Джип шевельнулось сострадание. Она пробормотала:

– Я не знаю. Я вам потом скажу… позже… в Лондоне.

Музыкант поклонился, скрестив руки на груди, словно давая понять, что ей нечего больше бояться, а когда она, не обращая внимания на дождь, пошла вперед, увязался рядом, приотстав на один шаг, с покорным видом, словно не говорил только что жарких слов и не целовал ее губы в неистовом порыве.

Снимая в своей комнате мокрое платье, Джип попыталась вспомнить, что он говорил и что отвечала сама. Она не давала никаких обещаний. Назвала только свой адрес – лондонский и в деревне. Джип заставляла себя думать о других вещах, но мысли упрямо возвращались к прикосновениям неугомонных пальцев, твердой мужской хватке, выражению глаз Фьорсена во время поцелуя, и ее вновь накрывала волна страха и возбуждения.

В тот вечер он играл на концерте – ее последнем. Фьорсен никогда не играл так хорошо – в блеске смятения, лихорадочном экстазе. Слушая его, Джип не могла совладать с чувством обреченности – что бы она теперь ни сделала, судьбы не избежать.