Даже не оборачиваясь, Джип спиной ощущала, что Брайан стоит на том месте, где они расстались, и провожает ее взглядом до дома на Бери-стрит. Сила ее чувства захватила ее врасплох, словно купальщицу, вдруг потерявшую дно под ногами и неотвратимо уносимую течением от берега. Вот только вместо моря она купалась в блаженстве.

Джип вторую ночь подряд не могла толком заснуть, слушая, как бьют часы в Сент-Джеймсе и басовито отзываются куранты Биг-Бена. За завтраком она сообщила отцу о появлении Фьорсена. Уинтон встретил новость, нахмурившись и прищурив глаза.

– И что, Джип?

– Я все ему рассказала.

В груди майора бурлили все те же чувства: любопытство, родительское неодобрение, на которое он не имел права, восхищение смелостью дочери, решившей ничего не скрывать от этого субъекта, страх перед последствиями, но больше всего – глубокая тревога из-за понимания, что Джип – хоть и с опозданием – опрометью бросилась в омут любви. Среди всех перечисленных ощущений последнее меньше всего удавалось выразить словами.

– Как он это воспринял?

– Убежал. Единственное, в чем я уверена, – он не станет со мной разводиться.

– О господи! Конечно, не станет. Даже он не опустится до такого бесстыдства. – Уинтон замолчал, пытаясь проникнуть мыслями в будущее. – Ну что ж, – сказал он вдруг, – теперь все в руках Божьих. Будь осторожна, Джип.

К обеду с побережья вернулась Бетти с серьезной черноглазой воркующей малышкой Джип, прожаренной солнцем до консистенции кофейных зерен. Не слишком обильно покормив ее с дороги, Джип отнесла дочь в свою комнату, раздела, расцеловав с головы до ног от восхищения при виде пухлых загорелых ножек, закутала в шаль и уложила рядом с собой на постель. После минуты сонного детского лепета и поглаживаний малышка отправилась в царство сна. Джип лежала рядом и с тихим обожанием смотрела на ее черные ресницы. По своей природе Джип не отличалась чадолюбием, но этот ребенок, ее собственный, со смуглой мягкой кожей, пухленький и в то же время хрупкий, с добрым нравом, воркующим голосом, своими постоянными «мам, мам» был просто бесподобен. Девочка обладала необъяснимой чарующей притягательностью, быстро росла, как пушистый маленький зверек или прекрасный цветок. В ней явно все еще преобладала кровь итальянской прапрабабушки, и, хотя маленькой Джип не исполнилось еще и двух лет, волосы, уже не такие черные, как в младенчестве, завивались колечками на шее и лбу. Загорелая ручка выпала из-под шали и с мягкой решительностью ухватилась за ее край. Глядя на изумительно крохотные розовые ноготки в форме полумесяцев, на спокойное лицо спящего ребенка, чье дыхание было легче трепета розовых лепестков в безветренный день, Джип округлила губы и с дрожью потянулась ими к черным ресницам, но в последнюю минуту заставила себя отодвинуться и не потворствовать эгоистичным порывам. Умиротворенная, зачарованная, почти уже спящая, она опустилась на постель рядом с ребенком.

В тот же вечер за ужином Уинтон спокойно произнес:

– Я встречался с Фьорсеном: застал его у этого канальи Росека – и предупредил.

Джип восприняла слова отца с легкой тревогой.

– Когда я подходил к дому, оттуда вышла эта девушка, танцовщица. Я дал ему понять, что видел ее, так что он вряд ли станет чинить тебе препятствия.

Джип не удержалась и спросила:

– Как она выглядит, отец?

Уинтон мрачно улыбнулся. Как передать впечатление от фигурки, спускавшейся по лестнице, от глаз, чуть не выскочивших из орбит при его появлении, ротика, раскрывшегося, чтобы издать отрывистое «ах»?

– Все такая же. Кажется, увидев меня, совершенно остолбенела. В белой шляпке, очень элегантная. По-своему привлекательна, но простовата. Эти двое, когда я пришел, играли на рояле и скрипке. Попытались меня не впускать, но они меня плохо знают. Причудливое место!

Джип улыбнулась, живо представив себе квартиру Росека – черные стены, серебряные статуэтки, рисунки Ропса, запах мертвых розовых лепестков, ладана и табачного дыма. И в комнате – эти двое у пианино, а с ними ее отец, хладнокровный и жесткий.

– С такими типами нельзя церемониться. Я не забыл, как этот поляк приставал к тебе, дитя мое.

По телу Джип пробежала дрожь, как слабое напоминание об эмоциях, которые у нее вызывал Росек.

– Мне почти жаль, отец, что ты туда ходил. Ты, наверно, сказал им что-нибудь весьма…

– Сказал? Давай посмотрим. Нет, мне кажется, я был вполне вежлив. – Уинтон мрачно улыбнулся. – Правда, не могу поклясться, что не назвал одного из них негодяем. А они ответили что-то вроде: я такое говорю только потому, что никто не обидит калеку.

– Ох, отец!

– Да, это поляк сказал. Сам настоящий урод.

– Лучше бы ты это кому-нибудь другому сказал, – пробормотала Джип. Росек с его бледным интеллигентным лицом, глазами, за которыми так много скрывалось, сладко-вежливой, сдержанной и в то же время чувственной улыбкой – этот никогда не простит обиды! Но Уинтон по-прежнему улыбался. Он был доволен результатом встречи, она принесла ему облегчение.

Джип просидела весь вечер над первым в своей жизни любовным письмом. На следующий день, в шесть пополудни, она, исполняя свое обещание, пришла к маленькому дому Саммерхея. У нее оборвалось сердце – жалюзи опущены, дом выглядел покинутым. Если бы Брайан был дома, то стоял бы у окна и жадно смотрел на улицу. Неужели он не получил ее письма, уехал еще вчера? Джип впервые охватил ледяной страх, преследующий всех влюбленных в момент, когда любимый человек вдруг не приходит на свидание. В треугольном маленьком саду стояла старая статуя обнаженного Эроса с поломанным луком, на позеленевшем плече которого сидел воробей, над головой склонялись почерневшие листья сирени в форме сердечек, у ног что-то вынюхивал старый скотч-терьер.

– Оссиан! Осси! – позвала Джип, и старый пес подошел, вяло виляя хвостом. – Где твой хозяин, дорогой?

Оссиан ткнулся носом в ногу Джип, что ее немного успокоило. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться из покинутого дома домой; по дороге ее осаждали тревожные мысли. Куда он уехал? В чем причина? Почему не предупредил? Сомнения, эти торопливые спутники любовной страсти, толпой обступили ее, вновь разгулялся скептицизм. Что она знала о жизни, интересах Брайана, о нем самом помимо его уверений в любви? Куда он мог уехать? В Уидрингтон, на какой-нибудь званный прием? Или даже в Шотландию? Ревность, одолевавшая ее на даче, когда от Брайана пять дней не приходило писем, вспыхнула с удвоенной силой. Не иначе есть какая-нибудь женщина, предъявившая на него свои права еще до того, как между ним и Джип вспыхнула любовь, или какая-нибудь девушка помоложе. Он никогда ни о чем таком не упоминал, да и с какой стати? Проснувшаяся в душе неудержимая ревность ошеломила ее, заставила страдать. Джип всегда считала, что собственная гордость ставит ее выше ревности, этой черной, жалкой, унизительной эмоции, но – о ужас! – такой пугающе реальной и прилипчивой.

Уходя, она сказала отцу, что не вернется домой к ужину, поэтому Уинтон уехал в клуб, а ей пришлось ужинать в одиночестве чем бог послал. После еды Джип поднялась к себе, но тут на нее навалилось такое неугомонное возбуждение, что она все бросила и выбежала из дому. Миновав церковь Святого Иакова, Джип перешла на более оживленную сторону Пикадилли и направилась к парку. Идти туда было глупо, однако глупые поступки давали некоторое облегчение, и она продолжала прогулку, улыбаясь и мысленно высмеивая собственную непоседливость. Несколько обитательниц ночных городских глубин, распустив паруса, с заученной, шустрой ленцой выплывали из боковых улочек на главный фарватер. Ловя на себе завистливые, наполовину враждебные взгляды нарумяненных и напудренных женщин, Джип ощущала злорадное удовлетворение. Ее вид действовал им на нервы, уязвлял их, и она была этому рада.

Какой-то мужчина в вечернем костюме и распахнутом пальто внимательно посмотрел ей в лицо и, приподняв шляпу, пристроился рядом. Джип продолжала идти все с той же полуулыбкой, сознавая, что выглядит для мужчины очень соблазнительной загадкой. Но вскоре жестокое желание поразить его в самое сердце побудило ее повернуть голову и посмотреть на него в упор. Увидев выражение на ее лице, он сразу стушевался, а Джип опять почувствовала злорадное торжество – у нее получилось уязвить его.

Джип пересекла оживленную проезжую часть в направлении парка и повернула обратно в Сент-Джеймс. Ее вдруг придавила черная, бездонная меланхолия. Если бы только любимый был рядом с ней в этот чудесный вечер, в свете фонарей и в тени деревьев, дышал с ней этим теплым воздухом! Почему его нет среди прохожих? Она, способная одной улыбкой увлечь за собой любого встречного мужчину, не могла призвать к себе того единственного, кто был нужен ей в бескрайней городской пустыне. Джип заспешила, чтобы скрыть свою тоску от других, но на углу Сент-Джеймс-стрит остановилась. Через дорогу находился клуб Брайана. Может быть, он там, играет в карты или бильярд, всего в нескольких шагах от нее и в то же время словно на другом конце света? Вскоре он выйдет оттуда, отправится в какой-нибудь мюзик-холл или медленно пойдет домой, думая о ней. А может быть, даже не о ней! Мимо прошла еще одна женщина, бросив на нее беглый взгляд, но Джип больше не чувствовала злорадства. Перейдя через улицу и пройдя под окнами клуба, она поспешила к дому. Вбежав в свою комнату, Джип разразилась потоком слез. Как ей не стыдно насмехаться над бедными женщинами, над этим мужчиной, который хотел всего лишь выразить ей свое восхищение. Вместе со слезами иссякла и ревность, дикий накал чувств миновал, оставив после себя одну тоску.

На следующее утро пришло письмо. Саммерхей писал из гостиницы на берегу Темзы, приглашая приехать одиннадцатичасовым поездом и обещая встретить ее на станции. Он хотел показать ей один дом, а вторую половину дня они провели бы у реки. Джип взяла в руки письмо, начинавшееся словами «моя милая», в таком радостном исступлении, что не могла скрыть своих чувств. Уинтон, наблюдавший за ее мимикой, пробурчал:

– А не съездить ли мне в Ньюмаркет, Джип? Вернусь домой завтра вечером.

В поезде она сидела, закрыв глаза, словно в трансе. Даже если бы любимый в эту минуту сидел рядом с ней и обнимал ее, она не смогла бы почувствовать его близость еще больше.

Она увидела Брайана, как только поезд подошел к платформе, но встреча произошла без пожимания рук, без слов: достаточно было взглядов и невольных улыбок.

Двухместный «доисторический», как его назвал Брайан, экипаж «с лошадью и возницей в придачу» медленно повез их наверх по склону холма. Взявшись за руки под легкой полостью, они неотрывно смотрели друг на друга, лишь изредка для приличия отводя взгляд в сторону.

День выдался прекрасный, такие бывают только в начале сентября, когда солнце еще печет, но уже не так сильно, а его шелковый свет падает на деревья, только-только начавшие терять однообразную летнюю пышность, на серебристые и золотистые сжатые поля, зелень и серебро холмов, золото посевов горчицы, когда вдали хлопают выстрелы охотников, и у тебя на глазах вдруг словно сам по себе отрывается и медленно падает лист. Вскоре бричка съехала с главной дороги на проселок и, миновав буковую рощицу, остановилась у ворот одиночного дома, увитого чуть тронутым желтизной диким виноградом. Дом с нишей для скамьи перед камином и низкими широкими печными трубами был сложен из антикварного красного кирпича. Перед ним находилась огороженная стеной, запущенная лужайка с тополями и орешиной. Казалось, что солнечный свет концентрируется в этом саду, наполненном жужжанием пчел. За деревьями виднелись известковые холмы, где, как сообщил возница, выезжали рысаков для скачек. Саммерхей достал ключи от дома, и они вошли внутрь. Джип почудилось, что они играют в детскую игру «жизнь понарошку», делая вид, что будут здесь вместе жить, поделят между собой комнаты, оформят каждую на свой вкус. Ей не хотелось омрачать идеальный день возражениями или напоминаниями о принятии назревших решений. Поэтому, когда Брайан спросил:

– Ну как, милая, что ты об этом думаешь? – она лишь ответила:

– О-о, очень мило в своем роде. Но давай сейчас пойдем на реку, жалко упускать такой день.

У речной гостиницы под названием «Сливочная миска», в которой остановился Саммерхей, они взяли напрокат лодку. Брайан в свое время был членом гребной команды Оксфорда и как свои пять пальцев изучил течение Темзы от Лечлейда до Ричмонда. Джип, однако, никогда в жизни не каталась на лодке по реке, ленивое волшебство Темзы, не похожей ни на одну реку в мире, совершенно очаровало ее. Скользить сверкающим безветренным днем мимо широких плоских листьев кувшинок, над зеленоватой бездной, слушать курлыканье голубей, держать руку в воде и затем прикладывать ее к нагретой солнцем щеке, при этом непрерывно глядя на Брайана, который, мерно работая веслами, смотрел на нее, – все это напоминало путешествие по реке грез, полностью сбывшуюся мечту о счастье. До определенной степени человек представляет себе счастье как часть волшебного мира, в яркие лабиринты которого нам иногда удается проникнуть и в них побродить. Сегодня Брайан больше, чем когда-либо, был похож на молодого человека Боттичелли – открытая шея, ясные глаза на широком загорелом лице. Неужели она когда-то жила с другим мужчиной? Не когда-то, а всего год назад! Непостижимо!

Однако, когда в последней заводи Брайан привязал лодку и снова сел рядом с ней, уже приближался вечер, и в душу Джип проникла смутная грусть речных сумерек. С замиранием сердца она стала внимать его словам:

– Джип, мы должны уехать вместе. Мы не выдержим жизни врозь, урывками выкраивая время для встреч.

Прижав ладони к щекам, она пробормотала:

– Почему бы и нет, дорогой? Разве у нас плохо получалось? Что может быть лучше? Мы уже как в раю.

– Да, но нас в любой день могут оттуда выселить! Я многое бы отдал, чтобы быть вместе все дни и ночи. Джип, ты должна! Должна! Что тебя держит? Разве ты мало меня любишь?

Джип посмотрела на него и отвела взгляд:

– Люблю, и, боюсь, даже слишком. Не надо что-то менять, искушая Провидение. Давай продолжать жить как прежде, Брайан. Нет, не смотри на меня так, не злись.

– Почему ты боишься? Ты жалеешь, что мы полюбили друг друга?

– Нет, но пусть все остается по-прежнему. Не стоит рисковать.

– Рисковать? Ты боишься, что скажут люди, общество? Я думал, что именно это тебе безразлично.

Джип улыбнулась:

– Общество? Нет его я не боюсь.

– Тогда с чем связан твой страх? Со мной?

– Не знаю. Мужчинам быстро все надоедает. Я привыкла сомневаться, Брайан, и ничего не могу с этим поделать.

– Как будто ты кому-то можешь надоесть! Не себя ли ты боишься?

Джип опять улыбнулась:

– Я не страшусь, что любви будет слишком мало, как уже говорила.

– Разве можно любить чересчур сильно?

Она притянула его голову к себе, поцеловала и повторила:

– Нет, Брайан, пусть все идет по-прежнему. При встречах я буду хорошо возмещать тебе собственное отсутствие. Если надоем тебе, я этого не вынесу.

Он еще долго ее упрашивал: то горячась, то осыпая поцелуями, то взывая к рассудку, но она на все отвечала ласковым грустным «нет». Наконец Брайан сдался и в гнетущем молчании довез ее на веслах до поселка, из которого она хотела вернуться в Лондон на поезде. Когда они вышли из лодки, уже почти стемнело и выпала роса. На подходе к станции Джип взяла его руку и прижала к своей груди.

– Милый мой, не сердись на меня! Может, однажды я соглашусь.

В поезде она попыталась еще раз представить себя сидящей в лодке, тенистые берега, шепчущие заросли камыша, тихое очарование реки.