Фьорсен, пробежав как слепой мимо Марки, вышел на улицу, но, не сделав и сотни шагов, бросился назад, вспомнив, что забыл свою шляпу. Слуга отдал ему широкополый головной убор и перед носом захлопнул дверь. Он опять направился в сторону Пикадилли. Если бы его не остановило выражение на лице Джип, на что он мог бы пойти? К мучительной ревности примешивалось некоторое облегчение, как если бы удалось избежать ужасного поворота событий. Говорит, никогда его не любила! Никогда-никогда? Не может быть! Чтобы женщина, которую он так обожал, не имела совершенно никаких ответных чувств – так не бывает. Перед мысленным взором сменялись бесчисленные картины – Джип лишь уступала, всегда уступала. Не могла же она постоянно притворяться! Ведь он не такой, как все, – она сама говорила. У него есть обаяние – по крайней мере, так считали другие женщины. Ее слова – ложь, ложь в собственное оправдание.

Он зашел в кафе и заказал хорошего шампанского. Вино подали в прозрачной бутыли с разметкой на порции. Фьорсен долго не уходил. Допив, наконец, шампанское и поднявшись, он почувствовал себя лучше, кровь приятно бурлила от негодования, душа – от сознания собственного благородства. Пусть себе любит и милуется с любовником! Но пусть не надеется, что он не вцепится этому типу в горло! Посмотрим, как у нее получится быть счастливой, если она не сможет оградить любовника от мужа! Фьорсен вдруг остановился как вкопанный: на рекламном щите прямо у него под носом красовалась надпись: «Дафна Глиссе. «Пантеон». Дафна Глиссе. Балерина без костей. Поэзия движения. Сегодня в три часа в «Пантеоне». Дафна Глиссе.

Эх, вот кто его любил – малышка Дафна! Часы показывали начало четвертого. Фьорсен вошел в партер, занял место поближе к сцене и стал наблюдать за представлением с чувством изумления и обиды. Какова ирония судьбы! Ага, вот и она! В костюме Пьеретты – короткой просвечивающей юбочке из муслина, лицо – в белилах под цвет наряда. Пьеретта медленно поворачивалась вокруг своей оси на носочках, вкинув и сомкнув руки над блестящими волосами.

Что за идиотская поза! Однако лицо девушки несло на себе знакомое выражение светлой кротости. Потрясающий божественный дар пробивался даже сквозь нелепость поз. Дафна порхала по сцене, делала пируэты, ее ловил Пьеро в черном трико с таким же белым лицом, как у нее, держал ее то вверх ногами, то с наклоном – в этой позе она сгибала колено, прижимая носок одной ноги к щиколотке и смыкала руки над головой. Потом, пока Пьеро придерживал ее за талию, становилась на кончики пальцев одной ноги, вторую вскидывала выше головы и медленно крутилась вокруг своей оси. Нарочитая дрожь в теле была призвана всем показать, насколько этот прием сложен в исполнении. Затем, встав на всю стопу, убегала за кулисы, чтобы тут же примчаться обратно с божественным, кротким выражением на лице. Ее роскошные белые ноги были обнажены до самого таза. Да, на сцене она была восхитительна. Вскинув руки, Фьорсен захлопал и, крикнув «браво!», заметил, как немного округлились глаза танцовщицы и как она едва заметно вздрогнула, но не более того. «Ага, кое-кто меня еще не забыл!» – подумал Фьорсен.

Дафна вышла на сцену для второго номера. На этот раз ей помогало только собственное отражение в маленьком заросшем пруду посреди сцены. «Последний танец Офелии», – прочитал Фьорсен в программке. Одетая в плотно прилегающий наряд цвета морской волны с разрезами в нескольких местах, чтобы зритель мог полюбоваться на великолепные ножки, с маргаритками и васильками в распущенных волосах, томная, бледная, всеми покинутая, она обежала вокруг своего отражения в пруду. Затем с бурной энергией, подчеркивающей накал момента, пустилась в дикую пляску, чтобы под лучом прожектора погрузиться в мнимую воду и поплыть на спине среди бумажных кувшинок. Дафна очень мило выглядела – глаза распахнуты, губы приоткрыты, волосы разметались. И снова Фьорсен воздел руки, захлопал, закричал «браво!». Занавес опустился, однако Офелия так и не вышла. Увидела его? Или поддерживала иллюзию, чтобы зритель поверил в утопление? Подобные артистические фокусы были в ее духе.

Громко прошипев «ф-фу!» двум клоунам в ситце, изображавшим потасовку, Фьорсен встал и направился к выходу. На улице он остановился, нацарапал на своей карточке: «Встретимся? Г.Ф.» – и вручил ее портье у черного хода. Тот через минуту вернулся с ответом:

– Мисс Глиссе примет вас, сэр.

Прислонившись с кривой улыбкой к выкрашенной клеевой краской стене продуваемого сквозняком коридора, Фьорсен гадал, какой черт его сюда занес и что она ему скажет.

Когда его впустили в гримерную, Дафна стояла в шляпе, а костюмерша застегивала кнопки на ее лакированных туфлях. Девушка протянула руку поверх спины костюмерши и произнесла:

– Ах, мистер Фьорсен, как поживаете?

Он принял маленькую влажную ручку и окинул Дафну взглядом, избегая смотреть в глаза. Она производила впечатление более жесткой и уверенной в себе особы, чем раньше. Лицо вроде бы такое же и в то же время другое. Только идеальное гибкое маленькое тело выглядело прежним. Костюмерша разогнула спину, пробормотала: «До свиданья, мисс» – и вышла.

Дафна Глиссе вяло улыбнулась:

– Я давно вас не видела, верно?

– Да, я уезжал за границу. Вы танцуете все так же прекрасно, как и раньше.

– О да. Это не повлияло на мои способности.

Сделав над собой усилие, Фьорсен заглянул девушке в глаза. Неужели она та самая, что прижималась к нему, досаждала ему градом поцелуев, потоками слез, мольбами о любви, хоть капельке любви? Эх, а ведь она выглядит аппетитнее, намного аппетитнее, чем у него отложилось в памяти.

– Поцелуйте меня, маленькая Дафна, – попросил он.

Девушка даже не пошевелилась. Прикусив белыми зубками нижнюю губу, она сказала:

– Ах нет, покорно благодарю. Как себя чувствует миссис Фьорсен?

Он резко отвернулся:

– Нет больше никакой миссис Фьорсен.

– Ах, она с вами развелась?

– Нет, хватит о ней! Хватит, я говорю!

Дафна Глиссе, по-прежнему стоя в самом центре захламленной гримерной, буднично констатировала:

– И это называется «вежливость»? Как странно. Я не могу сказать, что рада вас видеть. Мне пришлось очень тяжело, знаете ли, а миссис Фьорсен поступила как ангел. Зачем вы ко мне пришли?

Действительно, зачем? «Чтобы ты помогла мне забыться», – мелькнула мысль.

– Я жестоко обошелся с вами, Дафна, вот и пришел загладить свою вину, если вы позволите.

– Ах нет, вы не сможете ничего загладить, благодарю вас. – По телу девушки пробежала дрожь, и она начала натягивать перчатки. – Вы меня многому научили. Мне следовало бы вас поблагодарить. Ах, вы бородку отрастили? Думаете, она делает вас лучше? Мне кажется, с ней вы похожи на Мефистофеля.

Фьорсен уставился на личико идеальной формы, на котором к природной бледности добавился розовый румянец. Она что, над ним издевается? Невероятно! Откуда взялся этот бесстрастный тон?

– Где вы теперь живете? – спросил он.

– У себя, в студии. Можете прийти посмотреть, если желаете.

– С удовольствием.

– Но сразу предупреждаю: я сыта любовью по горло.

Фьорсен ухмыльнулся:

– Даже к другим?

Дафна Глиссе спокойно ответила:

– Прошу вас обращаться со мной как с дамой.

Фьорсен прикусил язык и поклонился:

– Позвольте угостить вас чаем с пирожными?

– Спасибо. Я очень голодна. Перед дневными спектаклями я не обедаю: так легче танцевать. Вам понравилась моя Офелия?

– Она ненастоящая.

– Разумеется, ненастоящая. Номер поставлен с помощью зеркал и проволочных сеток. Но у вас осталось впечатление, что моя героиня сходит с ума?

Фьорсен кивнул.

– Я очень рада. Идем? Я хочу чаю.

Дафна осмотрела себя в зеркале, обеими руками поправила шляпку, на мгновение показав уверенную красоту своей фигуры, сняла со спинки кресла сумочку и сказала:

– Я думаю, что вам лучше идти первым, чтобы не вызывать подозрений. Я присоединюсь к вам в кафе Раффеля, у них вкусно готовят. Au revoir[25].

Фьорсен, испытывая замешательство, раздражение и странную покорность, спустился по Ковентри-стрит, зашел в безлюдное кафе Раффеля и, заняв столик у окна, уставился в пространство. Перед ним вдруг возник образ Джип, сидящей на дубовом сундуке у изножья кровати, и подчистую вытеснил мысли о Дафне. Подошел официант, чтобы взять заказ. Бегло взглянув на бледное, искаженное яростью лицо посетителя, он заученно спросил:

– Чего желаете?

Подняв глаза, Фьорсен увидел на улице Дафну Глиссе, разглядывавшую выставленные в витрине пирожные. Девушка вошла в кафе.

– Ах вот вы где! Мне, пожалуйста, кофе со льдом и кусочек орехового торта. И немного марципанов тоже. Да, торт принесите со взбитыми сливками. Вы не возражаете?

Девушка села и, посмотрев Фьорсену в лицо, спросила:

– Где вы были за границей?

– В Стокгольме, Будапеште, Москве, в других местах.

– Прекрасно! Как вы думаете, меня бы хорошо приняли в Будапеште или Москве?

– Возможно. У вас вполне английская внешность.

– Ах, вы считаете, что я типичная англичанка?

– Совершенно верно. Такого рода…

Он хотел было сказать: «Такого рода пошлятины не сыщешь ни в одной другой стране», – но так и не решился закончить фразу.

– Такого рода красоты, как у меня?

Фьорсен с ухмылкой кивнул.

– Ах, это, пожалуй, самый лестный комплимент, который я от вас когда-либо слышала, хотя больше воображаю себя гречанкой, язычницей.

Дафна замолчала, потупив взор. Ее профиль, освещенный сбоку, в эту минуту был особенно чист и нежен.

– Вы, наверно, меня презираете, маленькая Дафна? Вы должны меня ненавидеть.

Дафна Глиссе подняла взгляд. Ее серо-голубые глаза посмотрели на него с тем же выражением, с каким она только что разглядывала марципан.

– Нет, я вас не презираю. Больше не презираю. Разумеется, если бы у меня еще оставалась хоть капля любви к вам, я бы вас ненавидела. Чудно́, правда? Ведь не обязательно ненавидеть человека, чтобы считать его дрянью, не так ли?

Фьорсен закусил губу:

– То есть я, по-вашему, дрянь?

Глаза Дафны Глиссе округлились.

– А кто же? Вас никак иначе нельзя назвать после того, что вы сделали.

– Но вы в то же время не отказываетесь выпить со мной чаю?

Дафна Глиссе с набитым ртом ответила:

– Видите ли, я теперь ни от кого не завишу и знаю, что такое жизнь, поэтому не боюсь вас.

Фьорсен протянул руку и стиснул ее запястье в том месте, где бился ровный спокойный пульс. Дафна посмотрела на его руку, переложила вилку в другую ладонь и продолжила есть как ни в чем не бывало. Фьорсен отдернул пальцы словно ужаленный.

– Ага, вы действительно изменились. Никаких сомнений.

– Да. А вы как думали? Знаете ли, такие испытания ни для кого не проходят даром. Я считаю, что была страшной идиоткой. – Она замерла, не донеся ложку до рта. – И все-таки…

– Я вас все еще люблю, Дафна.

Девушка медленно повернула к нему голову, издав слабый вздох:

– Было время, когда я многое бы отдала, чтобы услышать эти слова.

Снова отвернувшись, она выудила из куска торта крупное ядро грецкого ореха и сунула в рот.

– Придете посмотреть на мою студию? Она новая и красивая. Я получаю двадцать пять фунтов в неделю, а за следующий ангажемент будут платить тридцать. Мне хотелось бы, чтобы миссис Фьорсен об этом знала. Ах, совсем забыла – вам не нравится, когда я о ней говорю! Почему? Мне хочется, чтобы вы объяснили. – Равнодушно посмотрев, как прежде официант, на гневное лицо Фьорсена, Дафна продолжила: – Не знаю, как это получилось, но я вас больше ни капельки не опасаюсь. Раньше – да. Ах, как, кстати, дела у графа Росека? Он все такой же бледный? Вы что-нибудь себе еще будете заказывать? Вы почти ни к чему не притронулись. Знаете, чего я еще хочу? Шоколадный эклер, малиновое мороженое и содовую воду с долькой мандарина.

После того как Дафна медленно высосала напиток, тыча соломинкой в кусочек мандарина, они вышли из кафе и поймали такси. По пути в студию Дафны Фьорсен попытался завладеть ее пальцами, но девушка, сложив руки на груди, спокойно сказала:

– Злоупотреблять теснотой в такси – признак дурных манер.

Фьорсен угрюмо отодвинулся в угол, искоса поглядывая на спутницу. Неужели она с ним играет? Или действительно перестала слушаться по щелчку пальцев? В это трудно было поверить. Такси, попетляв в лабиринте улиц Сохо, остановилось. Дафна Глиссе вышла на тротуар, спустилась по узкому переулку к дому с зеленой дверью и, открыв ее ключом, сообщила:

– Меня устраивает, что улица немного убога. Дилетанту такое место не по зубам оформить. Студии тут, конечно, не было, раньше здесь находилась картонажная мастерская. Отвоевать пространство для искусства – это чего-нибудь да стоит, не так ли?

Она провела Фьорсена наверх по ступеням, покрытым зеленым ковром, в большую комнату с застекленным фонарем в потолке. Стены были обиты японским шелком цвета желтых азалий. Дафна на минуту остановилась в безмолвии, словно завороженная красотой собственного жилища, затем, указав на стены, сказала:

– Оформление заняло целую вечность – я все сделала сама. Посмотрите на мои карликовые японские деревья. Прелесть, правда?

На высокой полке, там, где скругленный фонарь переходил в стену, было аккуратно расставлено шесть деревьев-уродцев.

– Мне кажется, эта комната понравилась бы графу Росеку, – вдруг сказала она. – В ней есть нечто экстравагантное, не так ли? Я хотела окружить себя такими предметами, чтобы, знаете ли, добавить в свою работу оттенок экстравагантности. В наше время это так важно. Тем не менее у меня здесь есть спальня, ванная комната, маленькая кухня; все необходимое под рукой, все по-домашнему, всегда есть горячая вода. Мои родители считают эту комнату очень странной, да и к району привыкнуть не могут; район, конечно, неблагополучный. Просто мне кажется, что человек искусства должен быть выше таких мелочей.

Неожиданно тронутый Фьорсен мягко ответил:

– Да, маленькая Дафна.

Она взглянула на него и еще раз тихо вздохнула:

– Почему вы со мной так поступили? Какая жалость, теперь у меня вообще не осталось никаких чувств.

Повернувшись, она вдруг порывисто прикрыла глаза тыльной стороной ладони. Растроганный этим жестом, Фьорсен шагнул было к ней, но Дафна быстро обернулась к нему и, выставив руку, покачала головой. На ее ресницах блестели слезы.

– Пожалуйста, сядьте на диван, – попросила она. – Хотите покурить? У меня есть русские папиросы. – Она достала из маленького позолоченного столика из березы белую шкатулку с розовыми папиросами. – У меня даже балалайка есть. Но вы на ней, должно быть, не умеете играть. А жаль! Если бы только у меня была скрипка! Мне было бы приятно услышать еще раз, как вы играете. – Она всплеснула руками. – Помните, как я танцевала для вас перед камином?

Фьорсен прекрасно помнил. Розовая папироса задрожала у него в пальцах, и он внезапно севшим голосом попросил:

– Станцуйте для меня сейчас, Дафна.

Девушка покачала головой:

– Я вам ни капельки не верю. И никто на моем месте не поверил бы, не так ли?

Фьорсен приподнялся.

– Тогда зачем вы меня сюда позвали? Что за игру вы затеяли, вы, маленькая…

Наткнувшись взглядом на ее круглые равнодушные глаза, он замолчал.

– Я думала, вам будет приятно увидеть, что я стала хозяйкой своей судьбы. Вот и все. Но если вам невыносимо это видеть, я вас не держу.

Фьорсен плюхнулся обратно на диван. До него начало доходить, что она имела в виду именно то, что говорила, без каких-либо ужимок. Сделав длинную затяжку, он выпустил дым вместе со смехом.

– Чему вы смеетесь?

– Я просто подумал, маленькая Дафна, что мы оба порядочные эгоисты.

– Я и хочу быть эгоисткой. По-другому в жизни ничего не добьешься.

Фьорсен опять рассмеялся:

– Вам не о чем беспокоиться. Вы всегда ей были.

Дафна присела на индийский стул, накрытый турецкой вышивкой, сложила руки на коленях и торжественно ответила:

– Нет, пока я любила вас, не была. Но от этого было мало проку.

– Вас это сделало женщиной, Дафна. У вас теперь другое лицо. Ваши губы от моих поцелуев – или их отсутствия – стали еще прекраснее. Вы вся стали красивее.

Щеки Дафны Глиссе порозовели. Воодушевленный этой переменой, он горячо продолжил:

– Если бы вы теперь меня полюбили, вы бы мне больше не наскучили. Ах, можете мне поверить! Я…

Она покачала головой:

– Давайте не будем о любви, хорошо? Вам сопутствовал большой успех в Москве и Санкт-Петербурге? Наверно, очень приятно иметь большой успех.

– Успех? Я заработал кучу денег, – мрачно ответил Фьорсен.

– Ах, вы, должно быть, очень довольны, – промурлыкала Дафна.

Что это, ирония?

– Я чувствую себя паршиво.

Он встал и сделал шаг к ней. Дафна посмотрела ему в глаза.

– Очень жаль, если вам паршиво. Мне хорошо знакомо это чувство.

– Вы можете помочь мне почувствовать себя лучше, помочь забыть…

Он остановился и положил ей руки на плечи. Не делая никаких движений, Дафна Глиссе ответила:

– Полагаю, что забыть вы хотите миссис Фьорсен, я права?

– Да, она словно умерла для меня. Ах, пусть все будет, как было прежде, Дафна! Вы повзрослели, стали женщиной, артисткой, и вы…

Дафна Глиссе повернула голову в сторону лестницы.

– Кто-то позвонил. Может быть, мои родители? Они обычно приходят в этот час. Ах, это было бы так некстати, правда?

Фьорсен оставил ее и отскочил к стене. Касаясь головой одного из японских деревьев-карликов, он стоял и кусал ногти. Дафна уже направилась к двери.

– У моей матери есть второй ключ, и спрятать вас не получится, потому что она всегда заглядывает в каждый угол. Но, может быть, это не они. Кроме того, я их больше не боюсь. Самостоятельная жизнь многое меняет чудесным образом.

Она ушла. Фьорсен услышал ядовитый женский голос, хриплый и маслянистый мужской, звук поцелуя. Яростно пожав плечами, он понял, что угодил в западню. Попался как кур в ощип! Маленькая чертовка! Он увидел женщину в шелковом платье, зеленом с темно-красной отделкой, и невысокого толстяка с выпученными глазами и круглой седеющей бородой, в сером костюме с георгином в петлице. Мужчина сказал:

– Представь нас, Дейзи. Я не расслышал. Мистер Доусон? Как поживаете, сэр? Вы, наверно, один из антрепренеров моей дочери? Очень рад вас видеть.

Фьорсен, тяжело вздохнув, поклонился. Маленькие свиные глазки мистера Уэгги остановились на кривых деревцах.

– У нее теперь есть хорошее место для работы, спокойное, без претензий. Надеюсь, вы доброго мнения о ее даровании, сэр? Вы могли бы долго искать, но вряд ли нашли бы кого-то лучше, чем моя дочь, не правда ли?

Фьорсен еще раз поклонился.

– Вы можете ей гордиться: Дафна восходящая звезда.

Мистер Уэгги кашлянул.

– Э-э, да. Мы с детства замечали, что в ней что-то есть. Я проявлял большое участие в ее работе. Это не по моей специальности, но мне кажется, что она упорная. Мне нравится ее настойчивость. Если у человека есть настойчивость, считай, успех наполовину обеспечен. Так много молодых людей нынче думают, что жизнь – одни игрушки. В своей сфере вы, наверно, часто с этим сталкиваетесь.

– Роберт!

У Фьорсена по спине поползли мурашки.

– Да-а?

– Его фамилия не Доусон!

Наступила длинная пауза. С одной стороны, вытянув шею, как курица, стояла въедливая баба, с другой – Дафна Глиссе, чьи глаза становились все круглее, а щеки все розовее, губы приоткрыты, руки сомкнуты на груди, а между женщинами – широкая фигура с седой бородой, багровым лицом, злыми глазками и хриплым голосом.

– Так это ты, мерзавец! Адский мерзавец!

Коротышка двинулся вперед, вскинув толстый кулак. Фьорсен сбежал по лестнице, распахнул дверь и зашагал прочь, корчась от унижения. Не вернуться ли назад и не взять ли этого пошляка с обезьяньей мордой за горло? А эта вертихвостка чего стоит! Однако чувства Фьорсена к Дафне были слишком сложны, чтобы найти для них подходящие слова. И тут его мысли, пути которых темны и неисповедимы, снова перекинулись на Джип: как, сидя на дубовом сундуке, она делала признание, – и воспоминание о ней обрушило на его разум новый град ударов.