Настоящее лето наступило только десятого июля. Погода в целом стояла хорошая, но все время дул то восточный, то северный ветер, и вот после двух скомканных дождливых недель явилось по-настоящему летнее тепло с мягким ветерком, в воздухе витал аромат цветущих лип. В дальнем углу сада под деревьями Бетти шила какую-то одежду, девочка спала в коляске сладким утренним сном. Джип стояла перед клумбой анютиных глазок и душистого горошка. Какие смешные рожицы у анютиных глазок! Душистый горошек тоже похож на крохотных ярких пичуг, сидящих на покачиваемых ветром зеленых ветках. Маленькие зеленые трезубцы, растущие на причудливых плоских стеблях, напоминали усики насекомых. Каждое из этих ярких хрупких растущих созданий жило своей, отдельной жизнью – совсем как она!

Ее заставил обернуться звук шагов на гравийной дорожке. Из гостиной вышел и направился к ней Росек. Джип бросила на него слегка встревоженный взгляд. Что заставило графа пожаловать в одиннадцать часов утра? Росек подошел, поклонился и сказал:

– Я приехал к Густаву, но, похоже, он еще не проснулся. Впрочем, все равно я рассчитывал сначала поговорить с вами. Вы позволите?

Помедлив секунду, Джип сняла садовые рукавицы:

– Разумеется! Прямо здесь? Или в гостиной?

– В гостиной, если можно.

По телу Джип пробежала легкая дрожь, однако она прошла вперед и села там, откуда могла видеть Бетти и ребенка. Росек смотрел на нее сверху вниз. Спокойная поза, приятная суровость красиво очерченных губ, безупречная выправка вызвали у Джип невольное одобрение.

– Что случилось? – спросила она.

– Боюсь, я принес скверные новости. Надо немедленно что-то предпринять. Я пытался их уговаривать, но они не желают больше ждать. Более того – угрожают отобрать за долги этот дом.

Джип возмущенно воскликнула:

– Но здесь почти все мое!

Росек покачал головой.

– Договор аренды составлен на имя Густава, а вы его жена. Поверьте мне, они могут это сделать. – По лицу Росека пробежала тень, прежде чем он добавил: – Я больше ничем не могу ему помочь. По крайней мере, сейчас.

Джип быстро покачала головой.

– Конечно! Вам вообще не следовало ему помогать. Я терпеть не могу… – Росек наклонил голову, и Джип, смутившись, замолчала. – Какую сумму составляют все его долги?

– Около тысячи трехсот фунтов. Не так уж и много. Но это еще не все…

– Есть новости похуже?

Росек кивнул:

– Мне неловко говорить. Чего доброго, вы опять решите, что я пытаюсь извлечь из этого выгоду. Я, знаете ли, читаю ваши мысли и не могу допустить, чтобы вы опять так подумали.

Джип сделала короткий жест, словно отмахнулась:

– Не беспокойтесь. Пожалуйста, продолжайте.

Росек пожал плечами.

– Есть один человек, его фамилия Уэгги, владелец похоронного бюро, отец известной вам персоны…

– Дафны Глиссе?

– Да. У нее будет ребенок. Родители заставили ее все рассказать. Это, разумеется, означает отмену ее ангажемента и много чего еще.

У Джип вырвался отрывистый смешок.

– И на что способен этот мистер… Уэгги?

Росек снова пожал плечами:

– Он взбешен. Взбешенный человек его происхождения на многое способен. Могу себе представить, что он потребует денег… и, возможно, крови.

Граф быстро подошел и вполголоса сказал:

– Джип, прошел год с тех пор, как я вам об этом впервые рассказал. Вы мне тогда не поверили. Я также говорил, что люблю вас. Сейчас я люблю вас еще сильнее, в сто раз сильнее! Не вставайте! Я иду к Густаву.

Росек повернулся. Джип подумала, что он действительно уходит, но граф остановился у окна и шагнул назад. Его лицо вдруг переменилось, приобрело алчущий вид, и ей даже стало отчасти жаль графа. Очевидно, она не смогла этого скрыть, потому что Росек вдруг подскочил к ней и попытался поцеловать в губы. Джип отпрянула, поэтому он смог дотянуться только до шеи – и там запечатлеть страстный поцелуй. Отпустив Джип так же внезапно, как схватил, граф наклонил голову и без оглядки выбежал вон.

Джип вытерла место поцелуя тыльной стороной ладони, совершенно ошеломленная, и подумала: «Что я такого сделала, чтобы со мной так обращались? Что?» Ответ не приходил. Ее вдруг охватила такая злость на мужчин, что она застыла на месте, теребя садовые рукавицы и кусая губы, которые Росек чуть было не поцеловал. Затем подошла к конторке, взяла адресную книгу и нашла фамилию Уэгги. Адрес: дом 88, Франкленд-стрит в Фулеме. Джип взяла со спинки стула сумочку и положила в нее чековую книжку. Затем, стараясь не шуметь, подхватила зонтик от солнца и тихо притворила за собой дверь.

Быстрым шагом она направилась на Бейкер-стрит. Садовая шляпа подойдет к случаю, а вот перчатки придется купить в первом попавшемся магазине. Выбирая их, она на минуту позабыла о своих волнениях. Но стоило ей выйти на улицу, как горечь нахлынула с новой силой. Денек выдался пригожий, облака слепили своей белизной, со второго яруса автобуса Джип видела небо во всем его блеске. В памяти всплыл образ мужчины, поцеловавшего ее в руку у плеча на первом балу. А теперь это! В то же время к гневу примешивалось невольное сострадание и женская солидарность в отношении глупой девушки с леденцовым ротиком, с которой так бессердечно обошелся ее муж. Эти чувства сопровождали Джип на всем пути до Фулема. Она сошла на ближайшем углу и по довольно широкой улице с узкими серыми домами добралась до дома номер 88. Стоя на выскобленном крыльце в ожидании, когда ей откроют, она чуть не повернула обратно. Зачем, собственно говоря, она сюда пришла?

Дверь открыла служанка в грязном платье. Старая баранина! В нос ударил застойный запах старой баранины – именно таким его описывала Дафна!

– Мисс… Дафна Глиссе дома?

Служанка тоном «чтоб вы все провалились», характерным для прислуги в небогатых домах, ответила:

– Да, мисс Дейзи дома. Она вам нужна? Как вас величать?

Джип протянула визитку. Горничная посмотрела на карточку, на Джип и перевела взгляд на две двери, выкрашенные в коричневый цвет, словно спрашивая: «Какая вам больше нравится?», потом открыла ту, что ближе, и сказала:

– Посидите пока. Я схожу за ней.

Джип вошла. Остановившись посредине комнаты, явно служившей столовой, она постаралась унять дрожь и головокружение. Стол, на который она оперлась ладонью, был покрыт грубым красным сукном – несомненно, чтобы бараний жир не оставлял пятен на деревянной поверхности. На буфете красного дерева расположились судок для приправ и зеленое блюдо с румяными яблоками. Перед камином стоял слюдяной экран в бамбуковой раме, разрисованный белыми и желтыми хризантемами, а в самом камине – ваза с пампасной травой, раскрашенной в алый цвет. Стулья с кроваво-красной обивкой, портьеры буровато-красного цвета, репродукции картин Ландсира[16] на стенах и… зеленые обои. Странный контраст красного и зеленого оскорблял эстетические чувства Джип, еще больше усиливая душевное смятение. Вдруг ее взгляд привлекла маленькая темно-синяя фарфоровая ваза. Она была пуста и стояла на черной подставке на каминной полке. В этой красно-зеленой комнате с вездесущим запахом старой баранины ваза показалась Джип приветом из другого мира. Ее определенно поставила сюда Дафна Глиссе, а не Дейзи Уэгги! Ваза почему-то растрогала Джип, показалась ей символом ущемленной красоты: всего того, что эта девушка пыталась излить перед ней в саду в тот августовский день почти год назад, – тонкий китайский фарфор хорошего качества, действительно очень красивый. Как такой вещи позволили нарушить дух этой комнаты?

Услышав вздох, Джип обернулась. Девушка стояла, прислонившись к двери спиной, с побелевшим лицом. Джип подумала: «Как ей сейчас плохо» – и, повинуясь импульсу, двинулась навстречу с протянутой рукой.

Дафна Глиссе выдохнула: «Ах, миссис Фьорсен!» – и, наклонившись, поцеловала руку гостьи. Джип заметила, что на ее новой перчатке осталось мокрое пятно от слез. Дафна снова привалилась спиной к двери, немного наклонив голову и выставив вперед ноги. Джип, понимая, чем вызвана ее поза, опять оказалась во власти двойственных чувств – негодования на мужчин и женского сочувствия к той, кому вскоре предстояло пережить все то, что недавно пережила она сама.

– Ничего, ничего, – ласково проговорила Джип. – Могу ли я что-то для вас сделать?

Дафна Глиссе закрыла бледное лицо руками и всхлипнула. Она плакала так тихо и горько, что Джип сама едва удерживала слезы. С таким отчаянием плачет существо, потерявшее надежду и силы, но главное – любовь; такой плач исторгает из опустошенной страдающей души лишь участие другого человека, разделяющего это чувство. Вместо радости или удовлетворения от восторжествовавшей справедливости Джип переполнял гнев на мужа, который воспользовался безрассудной страстью этой девушки ради собственного удовольствия и выбросил ее, как ненужную вещь. Джип воочию представила, как Фьорсен отталкивает это привязчивое кроткое существо лишь потому, что оно ему надоело, стала раздражать, как язвительными фразами побуждает Дафну отступить, бросая ее в одиночестве переживать последствия своей безоглядной любви. Джип робко погладила дрожащее плечо. На мгновение рыдания прекратились, и Дафна ломким голосом сказала:

– Ах, миссис Фьорсен, я так его люблю!

От этих наивных слов Джип разобрал смех, отчего по всему телу пробежала нервная дрожь. Дафна Глиссе это заметила и продолжила:

– Я понимаю… понимаю… это ужасно. Но это правда, а он… он…

Она снова тихо, надрывно зарыдала. Джип опять принялась поглаживать ее по плечу.

– Как ужасно я с вами поступила! Ах, миссис Фьорсен, простите меня ради бога!

Джип не нашлась что ответить и только пробормотала:

– Да-да, ничего страшного! Не плачьте, не плачьте!

Рыдания понемногу утихли, сменившись беззвучными содроганиями. Дафна по-прежнему, опустив голову, закрывала лицо руками. Джип замерла, словно в трансе. Несчастная девушка, красно-зеленая комната, запах вареной баранины – какая зловещая сцена!

Наконец Дафна немного приоткрыла лицо, ее губы больше не просили леденца.

– Он все время только вас и любит, – пробормотала она. – А вы его не любите, вот что странно. Я… я… не в состоянии этого понять. Ах, миссис Фьорсен, если бы я могла его видеть, хотя бы просто видеть! Он приказал больше не приходить, и я не осмеливалась. Я не видела его уже три недели – ровно с тех пор, как сказала ему об этом. Что мне делать? Что делать?

Мысль, что речь шла о ее муже, мало занимала Джип в этот момент. Она чувствовала безмерную жалость и одновременно безмерное презрение к женщине, готовой приползти на коленях к мужчине, так грубо ее оттолкнувшему. Джип, не отдавая себе отчета, выпрямилась и поджала губы. Дафна, следившая за ней в оба глаза, жалобно промямлила:

– У меня, видно, совсем нет гордости. Мне все равно, что он со мной сделает или что скажет, лишь бы я могла видеть его.

Презрение проиграло схватку состраданию.

– Сколько осталось ждать? – спросила Джип.

– Три месяца.

Три месяца жизни в таком отчаянии!

– Мне кажется, что я что-нибудь с собой сделаю. Я больше не могу танцевать, и они все знают. Это ужасно! Если бы я могла его видеть, я бы все перетерпела. Но знаю, знаю – я ему больше не нужна. Ах, миссис Фьорсен, лучше бы я умерла! Лучше бы умерла!

У Джип вырвался тяжкий вздох. Неожиданно наклонившись, она поцеловала девушку в лоб. От ее кожи и волос все еще исходил слабый аромат флердоранжа, как в тот день, когда она спросила, стоит ли ей влюбляться, и выпорхнула, как ночной мотылек из темноты под деревом на лунный свет, закружилась, затрепетала вместе с тенью, кружившей и трепещущей у нее под ногами. Джип отвернулась, почувствовав необходимость как-то разрядить обстановку, и, указав на вазу, спросила:

– Я уверена, что это вы ее сюда поставили. Какая красивая вещь!

Девушка поспешно ответила жалобным голосом:

– Ах, вам нравится? Возьмите ее себе. Вазу мне подарил граф Росек. – Дафна отодвинулась от двери. – Ах, папа идет. Сейчас будет здесь!

Джип услышала покашливание мужчины и стук опускаемого в подставку зонтика. То, как девушка сникла и сжалась, прислонившись к буфету, придало Джип твердости. Дверь открылась, и в комнату вошел мистер Уэгги – коротконогий толстяк с седеющей бородой, одетый в черные сюртук и брюки. Он по очереди окинул взглядом обеих женщин. Его вид выдавал типичного англичанина, исправно посещающего церковь, любителя хереса и баранины, идущего по жизни своей дорогой и находящего в этом вкус. Желтое, свидетельствующее о нездоровой печени лицо, как и все туловище, было толстым, но не указывало на злобный нрав, и только в маленьких серых поросячьих глазках притаился гнев. Сиплым голосом с оттенком характерного для его профессии заискивания мистер Уэгги спросил:

– Ну-с? С кем имею честь?..

– Миссис Фьорсен.

– О-ох! – Было хорошо слышно, как воздух с шумом вырвался у него из груди. Мистер Уэгги, развернув стул, предложил: – Не желаете ли присесть?

Джип покачала головой.

На лице хозяина дома почтительность боролась с каким-то более первобытным чувством. Вынув большой платок с черной каймой, мистер Уэгги, закрыв им всю физиономию, высморкался и, повернувшись к дочери, буркнул:

– Ступай-ка наверх.

Девушка быстро повернулась, и мелькнувшее напоследок бледное лицо снова всколыхнуло в душе Джип негодование на мужчин. Когда за Дафной закрылась дверь, ее отец как следует откашлялся: громкий скрипучий звук навел на мысль о выстланной наждаком глотке, и еще более ворчливо, чем прежде, спросил:

– Позвольте спросить, чем мы обязаны вашему визиту?

– Я пришла к вашей дочери.

Поросячьи глазки мистера Уэгги смерили Джип с головы до ног, задержались на стенах, на цепочке карманных часов, на собственных руках, которые он начал потирать, и снова вернулись на уровень груди гостьи, выше которого уже не решались подняться. Отразившееся в них бесконечное смущение удивило Джип. Она угадала мысли толстяка: «Как мне вести разговор с этой юной красоткой, женой мерзавца, погубившего мою дочь? Здесь надобен тонкий подход!» Наконец он сипло исторг:

– Неприятная история, мэм. Даже не знаю, что сказать. Право, не знаю. Очень неловко получилось.

Джип спокойно ответила:

– Ваша дочь несчастна, она в отчаянии. В ее положении это опасно.

Толстую фигуру мистера Уэгги как будто свело от корчи.

– Извините, мэм, – заговорил он поспешно, – однако иначе, как подлецом, назвать вашего мужа не могу. Прошу прощения за грубость, но иначе не скажешь. Будь он здесь, я не уверен, что смог бы сдержаться, совсем не уверен.

Джип пошевелила рукой в перчатке. Хозяин дома, видимо, принял этот жест за выражение сочувствия и разразился новой хриплой тирадой:

– Это несколько щекотливая тема для разговора с леди, вдобавок пострадавшей, но и у меня есть чувства. Я с самого начала говорил, что эти танцы до добра не доведут, но женщины глупы как курицы. Жена ей потакала, и вот дождалась! Сделала карьеру! Хорошенькая карьера для моей дочери! Я вот вам что скажу, мэм: я, конечно, зол. Другого слова не найти. Я зол. Если этот подлец попадется мне на глаза, я ему задам трепку. Я уже не молод, но обязательно задам. А что вам сказать, я, право, не знаю. Чтобы моя дочь, и так себя повела! Мне это вовсе не безразлично. Теперь ее имя как пить дать вываляют в грязи. Честно вам скажу: я надеялся, что вы ничего не узнаете, в конце концов, девчонка и так наказана. Бракоразводный процесс – негожее дело, тихий ужас для порядочных людей. Кстати, не подумайте чего: я вовсе не желаю видеть свою дочь замужем за этим негодяем, даже если вы с ним разведетесь. Нет уж, пусть несет крест своего позора без поблажек.

Джип, слушавшая, слегка наклонив голову, вскинула ее и сказала:

– О ее позоре никто не будет знать, мистер Уэгги, если только вы сами не проговоритесь. Если потихоньку отправить Дафну… Дейзи в какое-нибудь место, пока все не закончится, никто ничего не узнает.

Хозяин дома приоткрыл рот – его хриплое дыхание наверняка можно было услышать с улицы – сделал шаг вперед и произнес:

– Если я правильно понял, мэм, вы не собираетесь подавать в суд?

Джип передернула плечами и отрицательно покачала головой.

Мистер Уэгги замолчал и несколько раз медленно кивнул.

– Ну что ж, – сказал он наконец, – это больше, чем она заслуживает, однако не стану скрывать: у меня словно гора с плеч свалилась. Должен признать, что для такой молодой и к тому же красивой леди вы проявляете воистину христианский дух.

Джип снова поежилась и покачала головой.

– Правда-правда. Можете поверить человеку, годящемуся вам в отцы и регулярно посещающему церковь.

Мистер Уэгги протянул ладонь, и Джип вложила в нее свою руку.

– Мне очень-очень жаль. Будьте к ней добры, прошу вас, – сказала она.

Мистер Уэгги немного отодвинулся и грустно потер руки, оглядываясь по сторонам.

– Я семейный человек, – неожиданно сказал он. – Семейный человек, занятый серьезным делом. Я в жизни не мог себе представить, что в моей семье может такое случиться! Это как… я даже не могу выразить, на что это похоже.

Джип взяла свой парасоль, почувствовав, что пора прощаться: мистер Уэгги в любую минуту мог сказать что-нибудь совершенно невыносимое. Дух вареной баранины крепчал с каждой минутой!

– Извините, – сказала она. – До свидания!

И направилась мимо него к выходу. Тяжело дыша, толстяк пошел следом, чтобы открыть перед ней дверь. «Хоть бы он помалкивал, пока я не уйду!» – подумала Джип. Хозяин дома обогнал ее и положил руку на щеколду входной двери. Маленькие поросячьи глазки робко прощупывали гостью.

– Должен сказать, я рад, что удостоился знакомства с вами. И если позволите, готов высказать вам искреннюю симпатию. Всего хорошего.

Когда дверь закрылась за ней, Джип вздохнула всей грудью и быстро зашагала прочь. У нее горели щеки. В поисках хоть какой-нибудь защиты она раскрыла зонтик от солнца. Перед глазами стояло бледное лицо девушки, а в ушах звучали ее слова: «Ах, миссис Фьорсен, лучше бы я умерла! Лучше бы умерла!»