Первая неделя промелькнула как один день.

Я не ожидала, что погружение в работу будет таким стремительным и глубоким. В Куйбышевской больнице это происходило постепенно, мне предоставили достаточно времени, чтобы влиться в процесс и в коллектив. Первые полгода мои действия контролировались заведующим отделением, он указывал на ошибки, по-отечески опекал и не перегружал дежурствами. Я всегда могла обратиться за помощью не только к нему, но и к любому из старших коллег, и они всегда помогали, помня, что сами когда-то с этого начинали.

В стационаре не оказалось ни покровителей, ни советчиков, ни времени на адаптацию, ни права на ошибку. С одной стороны – вал работы, с другой – спартанские бытовые условия, к которым пришлось срочно адаптироваться, ведь ни на какие другие рассчитывать не приходилось.

Болезненное осознание, что коллектив и пациенты ждали невропатолога, но не ждали меня, пришло очень быстро. Реплики на утренней летучке относительно моего возраста и внешности были обидными, но верными по сути. Тот факт, что врачи, высказываясь в мой адрес, не постеснялись присутствия Фаины Кузьминичны, о многом говорил. И если я была оскорблена их бесцеремонностью, они, несомненно, были не менее оскорблены, увидев вместо опытного доктора молоденькую пигалицу, в их представлении едва ли способную отличить вегетативную систему от соматической. Коллег не убедил аргумент главврача, что вместо меня они вообще могли получить интерна. И хотя позднее в тот день они вели себя со мной подчеркнуто дружелюбно, я знала, что за моей спиной продолжают обсуждать сомнительную кандидатуру нового невропатолога, и мучительно краснела, вспоминая свой ответ травматологу Мартынюку, наглядно продемонстрировавший коллективу мою импульсивность и несдержанность.

Вернувшись тем вечером в общежитие, я заперлась на ключ и расплакалась.

Торшер не включался, лампочка под потолком перегорела. Комната тонула в полумраке, хоть как-то скрывавшем убогость обстановки и беспорядок, который я оставила с утра.

Я совершенно вымоталась и к тому же проголодалась. При стационаре работала столовая, где сотрудников кормили обедами за весьма умеренную плату, вычитаемую из оклада, но в течение дня я не нашла ни времени, ни моральных сил, чтобы туда сходить. К усталости примешивалось чувство одиночества и неустроенности. Вещи, в спешке вываленные из чемодана на кровать, так и лежали: не разобранные, не выглаженные, не убранные в шкаф. Никто не мог сделать это за меня, как и застелить постель бельем, которое я забыла получить у комендантши, а ее рабочий день закончился, поэтому мне, ко всему прочему, предстояло спать на голом матраце.

От голода сводило живот, но я постеснялась постучаться к Нине и попросить у нее чашку чая и бутерброд. Слезы не принесли облегчения, только голова разболелась. Я распахнула окно, впуская в комнату прохладный, наполненный ароматом хвои вечерний воздух. Пахло здесь, конечно, совсем не так, как в Ленинграде, но даже это не могло примирить меня с осознанием того, что, переехав в Таёжный, я совершила ошибку.

Дело было даже не в моей уязвленной гордости (я-то ожидала, что коллеги примут меня с распростертыми объятиями), а в том, что я потеряла всё, не получив взамен ничего. Не обязательно было оставаться в Ленинграде, можно было найти работу в Москве или любом другом крупном городе. Но меня потянуло в глухомань.

Переложив одежду на стол и раскатав на панцирной сетке тощий матрац, я постелила поверх Нинино полотенце, а комковатую подушку обернула марлевым сарафаном. Одеяло я не нашла. Кровать выглядела такой жалкой, что ложиться на нее совершенно не хотелось.

Я привезла с собой деньги – достаточные, чтобы обосноваться на новом месте и продержаться до первой зарплаты, поэтому решила завтра же отправиться по магазинам и купить постельное белье, полотенца, посуду, съестные припасы и гигиенические принадлежности. Оставалось надеяться, что Фаина Кузьминична разрешит мне уйти пораньше. Я совершенно упустила из виду Нинин рассказ о том, что вещи и продукты надо «доставать». В Ленинграде эта проблема была решена добрый десяток лет назад.

В дверь постучали. Я решила, что это Нина, и испытала малодушное облегчение: она пришла, чтобы пригласить меня поужинать.

– Минутку! – крикнула я и торопливо умылась холодной водой.

Не нужно Нине знать, что я плакала. Мне не хотелось представать перед ней слабой, избалованной девчонкой, раскисающей от малейших неприятностей.

Но когда я открыла дверь, оказалось, что пришел доктор Мартынюк.

Не знаю, что удивило меня больше – собственно его появление или то, что без докторского халата, в клетчатой рубашке навыпуск и вельветовых брюках он казался совсем другим, чем на летучке. В первую секунду я даже его не узнала. А когда узнала, неприязненно спросила:

– Что вам нужно?

– Хочу извиниться. – Он располагающе улыбнулся. – Утром я вел себя… гм… некорректно.

– Извинения приняты.

Я попыталась закрыть дверь. Мартынюк придержал ее ногой.

– Можно войти?

– Нельзя. Я уже ложилась спать.

– Да? – Он вгляделся в мое лицо. – А по-моему, вы плакали.

– Одно другому не мешает. Товарищ Мартынюк, я не расположена принимать посетителей.

– Меня зовут Игорь Михайлович. Можно просто Игорь.

– Я бы предпочла держаться в рамках официального общения.

– С таким характером, Зоя Евгеньевна, вы вряд ли расположите к себе коллег и заведете друзей. Будьте проще, и люди к вам потянутся.

– Кому надо, тот дотянется. Вы, кажется, пришли с благими намерениями?

– Разумеется.

– Тогда почему ведете себя так, чтобы я прониклась к вам еще большей антипатией?

Мартынюк смотрел на меня с нескрываемым интересом, словно энтомолог – на только что открытый им вид бабочки.

– Скажите, все ленинградки такие?

– Какие? – неприязненно уточнила я.

– Такие, как вы. Холодные, ершистые и обидчивые.

– А вы сами откуда приехали?

– Из Дербента. Там девушки совсем другие: покладистые и мягкие.

– Ну и оставались бы в своем Дербенте!

Я снова попыталась закрыть дверь, но она распахнулась еще шире, подчиняясь непреодолимой силе извне.

Мартынюк вошел в комнату и саркастически спросил, разглядывая кровать:

– Это вы так спать собираетесь?

– Послушайте, я действительно…

– И почему вы сидите в темноте?

Травматолог подошел к торшеру, пощелкал выключателем, потом проделал то же самое с выключателем на стене.

– Да тут все лампочки перегорели. Наша Клава не очень-то расположена к заселению новых жильцов. Не переживайте, у меня есть запасная лампочка. Сейчас принесу.

– Говорю же вам…

– Две минуты. Хотя нет, в две не уложусь. Пять минут!

Едва он вышел, я тут же повернула в замке ключ и собралась ложиться, но в дверь снова постучали. «Да что же это такое? Оставят меня наконец в покое или нет?!»

Я рывком распахнула дверь и приготовилась выплеснуть на Мартынюка все, что думаю о его бесцеремонности, но моя гневная тирада споткнулась о сочувственную Нинину улыбку.

На ее согнутой руке лежал комплект постельного белья.

– Ко мне Игорь заглянул, сказал, ты тут плачешь в темноте и тебе кровать застелить нечем.

– А ему какое дело? – огрызнулась я.

– Такое, Зоенька, что мы помогать друг другу привыкли. А Игорь к тому же перед тобой виноват. Он ко мне сегодня раз десять забегал в промежутках между пациентками, посыпал голову пеплом и твердил, какой он кретин. А я не возражала.

– Не называй меня Зоенькой, я не ребенок.

– А ведешь себя как ребенок, – спокойно возразила Нина, заправляя простыню. – Почему ко мне не зашла?

– Ты мне в няньки не нанималась.

– Это правда. – Нина надела на подушку наволочку и хорошенько ее взбила. – Но я себя нянькой и не чувствую. Я просто помогаю. Но если ты не начнешь сама себе помогать, то пиши пропало. У тебя сегодня был непростой день. И завтра такой же будет, и послезавтра. Что, так и будешь сидеть в неустроенной комнате, отчаянно себя жалея?

– Мне самой неустроенная комната не нравится. Завтра пройдусь по магазинам, куплю все необходимое.

– Все необходимое? – повторила Нина со странной интонацией. – Ну-ну. Потом расскажешь.

– А что такое? – я насторожилась.

– Ничего. Ну вот, теперь нормальная постель. Одеяло завтра у Клавы затребуй, вместе с комплектом белья. Укроешься пока второй простыней, не замерзнешь. О, а вот и наш герой явился! – насмешливо прокомментировала Нина возвращение Мартынюка. – Что-то долго ты, Мартын, за лампочкой бегал.

– Да Савелий прицепился, еле отвязался от него.

Травматолог забрался на стул, выкрутил перегоревшую лампочку и ввернул новую.

– Готово.

Я нажала на выключатель. Комнату залил холодный свет, отчего она стала выглядеть еще неуютнее. Нина окинула критическим взглядом ворох одежды на столе, наполовину распакованные чемоданы, коробки с обувью и связки книг на полу, но промолчала.

– Спасибо, товарищ Мартынюк, – сказала я. – И тебе, Нина, спасибо. А теперь, если вы не возражаете…

– Пойдем, Мартын. – Нина подхватила травматолога под руку и потянула к выходу. – Зое Евгеньевне отдыхать пора.

В дверях возникла неожиданная заминка, причиной которой оказался второй травматолог, вознамерившийся войти в тот момент, когда выходили Нина и Мартынюк. Игнат, вспомнила я. Только его тут не хватало…

– Ого, да меня опередили! – пробасил он. – То-то я смотрю, Игорек рубаху новую надел. С чего это, думаю, принарядился, Милка ведь только на той неделе возвра… ох! Очумел ты, Игорь, так больно пихаться? И не смотри на меня с такой свирепостью, я не из пугливых.

Нина решительно вытолкнула обоих визитеров за дверь и повернулась ко мне. Ее губы дрожали от сдерживаемого смеха.

– Помяни мое слово, Зоя, недолго тебе в разведенках ходить. К Новому году или Мартынюк станешь, или Денисовой.

– Еще чего! – вспыхнула я. – И вообще, в общежитии нет комендантского часа, что ли? В такое время никаких мужчин на женской территории быть не должно!

– Комендантский час есть, но действует он для чужих. А ребята свои, с первого этажа. Им по общежитию ходить не возбраняется! Ладно, утром увидимся. Приходи завтракать.

Я погасила свет, разделась и легла. За стенкой играло радио. С первого этажа доносились взрывы смеха – в красном уголке смотрели кинокомедию. Кровать была неудобная: узкая, жесткая. Панцирная сетка при малейшем движении ходила ходуном и скрипела. От постельного белья раздражающе пахло дешевым стиральным порошком.

Все вокруг было чужим: запахи, звуки, ощущения…

Сон не шел, я смотрела в темноту за окном и вспоминала события этого долгого дня – моего первого рабочего дня в Таёжинском стационаре.

Сразу после утренней летучки меня подхватила под руку и увлекла за собой педиатр Юлия Марковна, та самая, которая в общежитии попросила срочно осмотреть ее пациентку. Пока мы спускались по лестнице к выходу, она успела рассказать, что тринадцатилетняя Аня три дня назад потеряла сознание на уроке физкультуры. При сборе анамнеза выяснилось, что некоторое время назад у нее стало темнеть в глазах при резком вставании и при физических нагрузках.

– У Ани недавно месячные пошли, может из-за этого. Вообще я подозреваю вегетососудистую дистонию. Давление у нее высоковато.

– Вы сказали, это срочно, – удивилась я. – Но в чем же срочность?

– Вчера перед ужином она снова потеряла сознание. А до этого весь день жаловалась на сильную головную боль. И со зрением начались проблемы.

Мы пересекли двор, заросший лопухом и одуванчиками, и вошли в двухэтажную пристройку педиатрического корпуса. На первом этаже располагались палаты для дошкольников, на втором – для детей от семи до шестнадцати лет.

– На сколько человек рассчитано отделение? – спросила я, моя руки в ординаторской.

– На сорок.

– Но ведь в поселке, если не ошибаюсь, около тысячи детей. Как же вы справляетесь?

– Сложные случаи возим в Богучаны. Здесь дети в основном получают лечение, назначенное амбулаторно: физиотерапию, капельницы, уколы. Лежат по несколько дней, потом выписываются. Кроме того, есть инфекционная палата, поделенная на боксы. В нее вход с другой стороны. Там, конечно, лежат дольше, до полного выздоровления. Аню решили подержать до вашего приезда. Я могла, конечно, позвать доктора Тимофееву из школы-интерната, но она за этот месяц так к нам набегалась, что неудобно ее дергать. У нее и своей работы хватает.

Мы поднялись на второй этаж и вошли в просторную палату, залитую утренним солнцем. Все шесть коек были заняты.

Кровать Ани Потаниной стояла у самой двери. Девочка лежала, отвернувшись к стене, но, когда мы вошли, повернулась и села. Я сразу отметила ее бледность, особенно контрастировавшую с темными волосами, заплетенными в толстую косу.

– Вот, Аня, это наш новый невропатолог, Зоя Евгеньевна, – сказала Юлия Марковна преувеличенно бодрым голосом. – Пришла тебя осмотреть.

– Здравствуй, Аня, – я придвинула к кровати стул и села. – Как ты себя чувствуешь?

– Сегодня получше. Голова уже не болит.

– На ночь ставили капельницу с эрготамином, – пояснила педиатр.

– Чем обычно болеешь?

– Ничем. То есть болею, конечно, – поправилась она, – но только простудами или гриппом.

– Аня у нас спортсменка, ходит в походы, два года назад победила в районной «Зарнице», – пояснила Юлия Марковна с такой гордостью, словно девочка была ее дочерью.

– Расскажи, что тебя беспокоит. Не в данный момент, а вообще в последнее время.

– Голова кружится, в глазах темнеет. И вот здесь часто болит. – Девочка положила ладонь на затылок. – То есть даже не болит, а словно что-то распирает изнутри.

– Месячные когда пришли?

Аня густо покраснела.

– В мае.

– Тогда же и почувствовала недомогания?

– Нет, раньше. Еще перед Новым годом.

– К врачу обращалась?

– Нет.

– Встань, пожалуйста. Я тебя осмотрю.

Аня поднялась. Ночная рубашка висела на ней свободно. Худые руки торчали из коротких рукавов, словно палочки, грудь едва угадывалась под ситцевой тканью.

– Каким спортом занимаешься?

– Легкой атлетикой. Только я второй месяц не занимаюсь, тренер отстранил от занятий, велел разобраться со здоровьем.

– Это правильно. Почему ты такая худая? Чтобы заниматься легкой атлетикой, нужны сильные руки и ноги, должны быть мускулы.

– Они у меня и были. Но аппетит совсем пропал, я с зимы очень мало ем.

– Головой ударялась?

– Несколько раз на тренировках, но не сильно.

– Раньше сознание теряла?

– Нет. Мама говорит, это со мной из-за того, что месячные пришли.

– Твоя мама – доктор?

– Нет, бухгалтер в леспромхозе. Но у меня старшая сестра есть. Мама говорит, с Машей то же самое было, когда у нее… ну…

– Понятно. Что-то еще можешь рассказать о своем самочувствии? Не спеши, подумай.

Аня послушно задумалась. Юлия Марковна переминалась с ноги на ногу и многозначительно поглядывала на часы.

– Зоя Евгеньевна, – не выдержала она. – Меня ждут в других палатах. Вам, наверное, тоже пора возвращаться в стационар. Аня нам всё рассказала, и ее анамнез есть в медицинской карте.

– Мы скоро закончим, – спокойно сказала я. – Ну как, Аня? Вспомнила что-нибудь?

– Не уверена, что это важно…

– Что?

– Иногда я чувствую запах того, чем никак не может пахнуть.

– Например?

– Например, запах гари или дыма. Как будто рядом бумагу подожгли или костер развели. Я первое время пугалась, думала, пожар в доме начался.

– Мне ты об этом не говорила, – с укоризной заметила педиатр.

– Простите, Юлия Марковна. Я не думала, что это важно. Вот Зоя Евгеньевна спросила, я стала вспоминать и подумала, что нужно об этом сказать.

– Ну хорошо, Аня. Можешь лечь.

– Ваше заключение, Зоя Евгеньевна? – спросила педиатр, когда мы вернулись в ординаторскую.

– Заключение делать пока рано. Рентген головного мозга Ане делали?

– Нет.

– Сегодня же сделайте. Стационарный рентген-аппарат исправен?

– Да, конечно. – Юлия Марковна помолчала. – Вы подозреваете опухоль?

– Не обязательно злокачественную. Доброкачественные новообразования тоже могут вызывать обонятельные галлюцинации и проблемы со зрением. Однако тот факт, что у Ани проявились оба симптома, означает, что опухоль довольно большая и затронула несколько участков мозга.

– Я была уверена, что ее недомогание вызвано подростковой вегетососудистой дистонией и приходом месячных…

– Начало менструации могло спровоцировать резкий рост опухоли. Вы помните, Аня сказала, что первые симптомы проявились у нее еще в том году. Тогда опухоль могла только начать формироваться. Но гормональная перестройка запустила механизм усиленного роста клеток. Отсюда, кстати, повышенное артериальное давление – как следствие давления внутричерепного.

– Да, очевидно. Мне, конечно, следовало бы самой… Спасибо, Зоя Евгеньевна!

– Не за что. Будем надеяться, опухоль доброкачественная. Но девочку в любом случае необходимо показать онкологу.

– Онколог принимает в Богучанах. Я выдам направление на консультацию.

– Когда снимок будет готов, покажите мне.

– Разумеется. Вы сейчас в стационар?

– Да, сегодня первый рабочий день, нужно многое успеть.

– Извините, что так срочно вас выдернула…

– Вы поступили совершенно правильно, Юлия Марковна.

Вернувшись в основной корпус, я не сразу поднялась наверх, а с ознакомительной целью прошлась по первому этажу.

В приемный покой вели «распашные» двери со двора, достаточно большого для того, чтобы там могли разъехаться две машины скорой помощи.

Помимо двух смотровых, в приемном покое имелись кабинет травматологии, рентген, гипсовая, а также ургентная операционная. После оказания неотложной помощи и постановки диагноза пациента, в зависимости от сложности случая, отправляли или на отделение, или в Богучаны.

Вход в амбулаторию располагался с торца здания. Вдоль длинного коридора со скамейками тянулись двери в кабинеты. Прием велся в две смены: утреннюю, с 8:00 до 13:00, и вечернюю, с 14:00 до 19:00. Терапевт, хирург и гинеколог принимали каждый день, поэтому в штате их было по двое. Окулист, невропатолог, уролог и отоларинголог – через день. Со следующей недели к работе должен был приступить пульмонолог. Расписание приема висело на доске возле регистратуры.

В боковом крыле располагались операционная, кабинет для забора анализов и автоклав для стерилизации инструментов.

Фактически Таёжинское медучреждение являлось полноценной больницей, только без узкопрофильных отделений и роддома. Изначально основанное как симбиоз амбулатории и стационара, оно приобретало все больший функционал, свидетельством чему служили наличие приемного покоя, карет скорой помощи и операционной.

Разумеется, это появилось не сразу, но тем-то и было ценно. Благодаря стараниям главврача жители поселка могли получать всестороннюю медпомощь, обращаясь в Богучанскую больницу лишь в случаях, когда стационар по тем или иным причинам оказывался бессилен.

Все было устроено максимально удобно и компактно. В кабинетах и коридорах царила стерильная чистота, но фенолом и хлоркой – извечными больничными запахами, вызывающими у пациентов неприятные и тревожные ассоциации, – практически не пахло.

Кабинет невропатолога находился рядом с гинекологическим, и я порадовалась, что и здесь мы с Ниной будем соседками (в те дни, когда наши смены будут совпадать). Убедившись, что мой кабинет готов к приему, я заглянула к Нине, но медсестра сказала, что доктор Гулько в операционной на плановом аборте.

Весь второй этаж стационара занимали палаты: шесть мужских и шесть женских, в каждой по пять коек. Пациенты в среднем проводили здесь неделю, получая назначенное им лечение: уколы, капельницы, физиотерапию, перевязки. Пожалуй, единственным отличием от больницы было отсутствие ежеутренних врачебных обходов. Пациентов при необходимости осматривали узкопрофильные врачи, назначавшие процедуры.

До начала амбулаторного приема я успела проконсультировать на отделении пятерых пациентов с неврологическими патологиями; одному из них, как выяснилось при осмотре, было показано срочное хирургическое вмешательство по поводу воспаления позвоночной грыжи, другому пациенту я кардинально изменила схему лечения. На обед я не пошла, только выпила чашку чая в ординаторской и сразу вернулась к работе.

Когда в начале третьего я спустилась в амбулаторию, у кабинета уже собралась очередь. Таёжинцы ожидали появления нового невропатолога не меньше, чем коллектив стационара. Меня, разумеется, вначале приняли за медсестру. Бабулька в вязаной кофте и очках с толстыми стеклами, сидевшая ближе всех к двери, спросила:

– Доченька, а дохтур-то где?

– Прием сейчас начнется, – ответила я.

Поправив перед зеркалом колпак и вымыв руки, я села за стол и крикнула:

– Заходите!

До этого момента я вела амбулаторный прием только однажды: на четвертом курсе, когда проходила практику. Меня прикрепили к поликлинике в Петроградском районе в качестве помощника невропатолога. Я наблюдала за тем, как он ведет прием, слушала, разбирала бумаги, писала направления, пару раз врач доверил мне провести тест с тромнером[6]. Через неделю врач заболел. Пока ему искали замену, я вела прием. Внешне оставалась спокойной, но, конечно, очень переживала, боялась допустить ошибку, назначить неправильное лечение. К счастью, был май, пациенты разъехались по дачам, случаи все были несерьезные. Через два дня досрочно вышел из отпуска второй невропатолог, и я снова стала разбирать бумаги и стучать тромнером по коленкам.

Вошла та самая бабушка. Удивленно оглядела кабинет из-под очков и повторила:

– Доченька, так а дохтур-то где?

– Я доктор. Пожалуйста, присаживайтесь.

Пациентка молча развернулась и исчезла за дверью.

Я сделала глубокий вдох и сказала себе, что всё в порядке.

Из коридора доносились приглушенные голоса. Я встала, подошла к двери и прислушалась. Расслышала слово «студентка», распахнула дверь и вышла в коридор.

Разговоры тут же стихли. Пациенты усердно отводили глаза. Боковым зрением я заметила, что женщины, сидящие на соседней скамейке у кабинета гинеколога, смотрят на меня и перешептываются.

– Кто следующий к невропатологу? – ровным голосом спросила я.

Очередь молчала.

– Кто следующий? – повторила я вопрос.

– Ну я следующий! – пробасил здоровяк, одетый в рабочий комбинезон и рубаху с закатанными рукавами, обнажающими мощные бицепсы.

– Проходите.

– Мне доктор нужен.

Это переходило уже все границы, но я соблюдала стоическое спокойствие.

– Я и есть доктор. Зоя Евгеньевна Завьялова. Можете уточнить в регистратуре.

– Да ладно, само пройдет. А если не пройдет, в Богучаны съезжу. Шурин на машине отвезет.

Здоровяк встал и, прихрамывая, направился к выходу.

– Не обижайтесь, но вы такая молоденькая, – извиняющимся тоном проговорила одна женщина. – Предыдущий невропатолог такой солидный был, а у вас и опыта, наверное, нет…

– Опыт есть. Могу показать диплом.

Женщина с сомнением покачала головой, как бы говоря: «Не знаю, что у вас за диплом…».

– Уговаривать никого не буду. Если надумаете, заходите.

Я вернулась за стол и принялась машинально перебирать ручки и карандаши в пластиковом стаканчике, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Повторялась та же история, что и на летучке, только уже не с коллегами, а с пациентами. Я услышала, как открывается дверь, и внутренне подобралась, но вошла не пациентка, а Нина.

– Вот ведь сволочи! – с чувством сказала она. – Ну ничего, сейчас я им прочищу мозги.

– Постой, не надо…

Но Нина, не стесняясь в выражениях, уже «прочищала мозги» пациентам. Впрочем, следовало отдать ей должное: выражения были хотя и крепкие, но совершенно уместные.

Когда красноречие Нины иссякло, в коридоре установилась тишина. Я сидела с пунцовыми щеками, колотящимся сердцем и влажными ладонями. Наверняка кто-то из пациентов (а может, сразу несколько) уже были на пути к кабинету главврача с жалобой на произошедшее.

«Какой скандал! Ну зачем Нина это сделала?..»

В дверь нерешительно постучали, и в кабинет, держась за поясницу и болезненно морщась, вошла та женщина, которая сравнила меня с предыдущим невропатологом.

– Можно? – боязливо спросила она.

– Проходите, присаживайтесь.

Женщина села и протянула карточку. Раиса Ильинична Обухова 1934 года рождения, прочла я. Учетчица в заготконторе.

– На что жалуетесь, Раиса Ильинична?

– Да поясницу опять прихватило. Я на ночь мазью растерлась, не помогло. Утром еле-еле с кровати сползла, анальгин выпила, вроде отпустило, но ненадолго. Позвонила в отдел кадров, сказала, что на работу сегодня не приду. Вы мне дадите бюллетень?

– Сначала я должна вас осмотреть. Вам ранее диагностировали поясничную грыжу или спондилез? – спросила я, пролистывая карточку.

– Что-что?

– Рентген вам раньше делали? Да, вижу, вот апрельский снимок. Патологий не выявлено.

– Думаете, я обманываю, чтобы на работу не ходить?

– Нет, я так не думаю. Разденьтесь и прилягте на кушетку.

– Это еще зачем? Доктор Дегтярев не…

– Раиса Ильинична, пожалуйста, разденьтесь и прилягте на кушетку.

Женщина, недовольно ворча, сняла платье и улеглась. Стараясь не обращать внимания на заношенное, не первой свежести белье, я провела осмотр – вначале беглый, затем более тщательный. Поясничная область была относительно спокойной, но, когда я начала пальпировать почки, пациентка дернулась и ойкнула.

– Где больно? – уточнила я. – Здесь? Или вот здесь?

– Везде больно… Ох, хватит!

– Одевайтесь. Температура в последнее время поднималась?

– Откуда же мне знать? Градусника нет, разбился в прошлом месяце, всё руки не дойдут новый купить. А у соседки зимой снега не выпросишь.

– Проблемы с мочеиспусканием есть?

– С чем-с чем?

– Когда по-маленькому ходите в туалет. Боли, жжение?

– Да прихватывает иногда. Но это известное дело, женское. Я внимания не обращаю.

– Анализ мочи давно сдавали?

– Давненько.

Я повторно пролистала карточку, отыскивая бланки из лаборатории.

– Вот тут подклеен анализ годичной давности. Выявлены повышенные лейкоциты и белок. Заболевания почек вам ранее диагностировали?

– А почки при чем? – удивилась Раиса Ильинична.

Я дала ей градусник, проверила температуру, сняла трубку и, сверившись со списком, набрала внутренний номер.

– Армен Оганесович? Говорит доктор Завьялова… Да, она самая. У меня тут пациентка с подозрением на пиелонефрит. Характерные боли, температура 37,5. Анализы не сдавала. Примете? Спасибо. Сейчас направлю.

Я протянула женщине медкарту и сказала, что ей нужно пройти к пятому кабинету.

– Там принимает уролог. У вас подозрение на пиелонефрит.

– На что? – испуганно переспросила Раиса Ильинична.

– Пиелонефрит. Воспалительное заболевание почек.

– Но у меня болит поясница!

– Боль в почках отдает в поясницу. При пальпировании…

– Ничего и не отдает! Слова еще какие-то выдумали: нефрит, парирование… Что мне, в очереди опять сидеть?

– Пройдете без очереди, с острой болью.

Пациентка вышла, не потрудившись закрыть за собой дверь, и во всеуслышание заявила:

– Не знает она ничего, эта новая докторша! Я ей говорю: поясницу ломит, а она меня к урологу отправила.

– Зачем тебе, Рая, уролог? Он ведь, кажись, по мужским… специалист, – ввернула крепкое словцо какая-то женщина.

– Пойду домой, мазью снова натрусь, авось отпустит. Главное, чтоб за прогул не уволили. Попросила бюллетень выдать, да у нее, видать, как у Тоньки-соседки, тоже зимой снега не выпросишь!

Я встала и демонстративно громко захлопнула дверь. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, достала из шкафчика пузырек с валерьянкой, накапала в мензурку, разбавила водой и выпила. Распахнула окно, постояла немного, глядя на улицу и продолжая размеренно дышать.

Часы показывали без четверти три. Прошло всего тридцать минут с того момента, как я вызвала первого пациента. До конца приема оставалось четыре с лишним часа. Необходимо было что-то предпринять. Перспектива быть уволенной в первый рабочий день выглядела настолько реальной и пугающей, что я совершенно растерялась, не понимая, что же мне делать.

Я потерпела фиаско, чему виной была моя самонадеянность. Мою бдительность усыпило то, что коллеги, несмотря на язвительные комментарии в мой адрес, прекрасно понимали: Фаина Кузьминична не поставит на самостоятельный прием недоучку, значит, в моем профессионализме можно не сомневаться. Другое дело – пациенты. Далеко не все из них имели образование выше среднешкольного, многие приехали в леспромхоз из деревень и не понимали разницы между урологом и венерологом, а названия болезней воспринимали как личное оскорбление.

Я, ленинградская интеллигентка, дочь профессора-филолога и дипломированного психотерапевта, образцовая студентка медвуза, прослушавшая полный курс лекций по психологии и этике общения с больными, начала амбулаторный прием с того, что поставила себя заведомо выше пациентов, тем самым совершив фатальную ошибку.

Вместо того чтобы демонстрировать отстраненную вежливость и употреблять заумные термины, я должна была проявить заинтересованность и человечность.

Нельзя было позволить пациентке с острым пиелонефритом уйти домой только потому, что она осрамила меня перед очередью. Мне следовало сопроводить ее к урологу и убедиться, что он ее принял, а теперь благополучный исход этого коварного заболевания сводился к нулю. Да, я направила пациентку к профильному специалисту, сделав соответствующую запись в медкарте, и да – пациентка сама отказалась от консультации, поэтому меня, в случае чего, не могли обвинить в халатности, однако это никоим образом не смягчало того факта, что как врач я никуда не гожусь.

После небольшого перерыва я приняла нескольких пациентов, пришедших на прием уже после того, как слова Раисы Ильиничны разогнали первоначальную очередь. На этот раз все прошло более-менее гладко. Пациенты, особенно пожилые, бесхитростно интересовались моим возрастом и опытностью, я отвечала им в шутливой манере и вместе с тем убедительно, чтобы развеять их сомнения в моей компетентности.

За время, оставшееся до конца приема, я выписала одно направление на рентген, четыре рецепта и два бюллетеня. Только когда за последним пациентом закрылась дверь, я вспомнила, что целый день ничего не ела и не пила (если не считать утренней чашки чая в ординаторской и мензурки с валерьянкой).

Когда я начала разбирать медкарты, перед тем как сдать их в регистратуру, пришла Юлия Марковна с рентгеновским снимком Ани Потаниной. Я вставила его в негатоскоп[7], включила лампу и увидела новообразование в левой височной доле – достаточно большое, чтобы вызывать потемнение в глазах и обонятельные галлюцинации.

– Вы были правы, Зоя Евгеньевна. Опухоль.

– Да. И приличная.

– Неужели рак? Аня ведь еще ребенок…

– Скорее опухоль доброкачественная. Во всяком случае, метастазов я не вижу.

– Но если опухоль свежая, метастазы просто не успели…

– Юлия Марковна, мы не онкологи и не гадалки, – перебила я. – Отправьте Аню в Богучаны на дополнительное обследование.

– Что я скажу Алевтине, Аниной маме? Мы подруги, учились в одном классе. Надо Алевтину как-то успокоить, найти нужные слова…

– Я сама с ней поговорю. Пусть приходит завтра к девяти утра. Только не пугайте ее заранее.

– Хорошо. Мне сюда ее привести или вы в наш корпус подойдете?

– Я приду. Завтра нет амбулаторного приема, я целый день буду на отделении.

Когда педиатр ушла, я вернулась к медкартам, но почти сразу зазвонил телефон. Услышав голос Фаины Кузьминичны, я внутренне сжалась, подумав: «Вот оно!». Моя тревога усилилась, когда главврач попросила зайти к ней через полчаса.

Оставшееся время я только и делала, что гоняла в голове сценарий предстоящего разговора. Сдав карты в регистратуру, я поднялась на третий этаж. По пути мне никто не встретился – сотрудники уже разошлись по домам. Фаина Кузьминична проводила в стационаре по двенадцать часов ежедневно; семьи у нее не было, и жила она совсем рядом, во флигеле в глубине больничного двора.

Когда я вошла, Фаина Кузьминична подписывала документы. Она брала из стопки верхний лист, бегло его просматривала, ставила подпись и перекладывала в другую стопку. Один лист, набранный убористым машинописным шрифтом, лежал отдельно, с краю стола.

«Приказ о моем увольнении», – подумала я, совершенно упустив из виду тот факт, что еще даже не подписывала приказ о назначении на должность.

– Присаживайтесь, – сказала главврач, не прерывая своего занятия.

Я скосила глаза на лист, но, как ни пыталась, не смогла разобрать текст и, чтобы успокоить мятущиеся мысли, перевела взгляд на распахнутое окно.

Улица была окутана мягким охристым светом июльского вечера. Пахло нагретой хвоей, слышался далекий визг бензопилы, лай собаки, смех играющих неподалеку детей. Я провела в поселке всего один день и ничего о нем не знала. Не знала, что находится на соседней улице, что за люди живут поблизости, как они проводят свободное время, куда ходят за хлебом, в какую сторону идут, чтобы набрать в лесу ягод для пирога или грибов для супа. Вновь нахлынуло острое ощущение одиночества и неустроенности. Предстояло начинать всё с нуля. Впрочем, я уже начала – и, судя по тому, что сейчас находилась в кабинете главврача, вместо того чтобы обустраивать новый быт, начала не очень удачно.

– Как прошел ваш первый рабочий день? – словно читая мои мысли, спросила Фаина Кузьминична, отложив ручку.

– Не так удачно, как хотелось бы.

Мой ответ ее удивил и даже, кажется, позабавил. Она приподняла брови, внимательно посмотрела на меня из-под очков и сказала мягко, словно нисколько не сердилась:

– Мне известно о том, что случилось в начале вашего амбулаторного приема. Почему так произошло, как вы думаете?

– Потому что я не обладаю достаточным авторитетом? – предположила я.

– А что такое авторитет в вашем понимании?

– Это уважительное отношение к человеку, занимающему определенное положение, и признание его заслуг. Не только в профессиональной сфере, но и в частной жизни.

– В целом верно. Но вы забыли одну важную деталь: человек авторитетный должен внушать людям доверие. Иначе о каком уважении к нему можно говорить? И в этом плане, доктор Завьялова, у вас наблюдается существенная недоработка.

– Я не виновата, что выгляжу моложе своих лет! – воскликнула я. – Пока вы не подтвердили на утреннем собрании, что я достаточно опытна, коллеги были уверены, что моему диплому нет и месяца. Если уж врачи меня так восприняли, что говорить о пациентах? Они отказывались заходить в кабинет на том основании, что доктор Дегтярев был гораздо старше меня. Старше – да, но опытнее ли – большой вопрос!

Последняя фраза вырвалась непроизвольно, о чем я тут же пожалела. Кодекс врача запрещал критиковать своих предшественников, какими бы некомпетентными они ни были.

Я ожидала от Фаины Кузьминичны гневной отповеди, но она осталась на удивление спокойной и после небольшой паузы произнесла:

– Мы вернемся к этому вопросу позже. Ну а пока…

Она вынула из ящика стола пожелтевшую от времени фотографию молодой девушки в белом халате и марлевой повязке, спущенной на подбородок. Удлиненный овал знакомого лица, гладко зачесанные черные волосы, вдумчивый взгляд, родинка над верхней губой…

– Как вы думаете, сколько мне здесь лет? – спросила главврач.

– Восемнадцать? – не очень уверенно предположила я.

– Переверните фотокарточку.

На обороте выцветшими синими чернилами была выведена дата: «10.06.1941».

– Этот снимок сделал один журналист, бывший в Кутаиси проездом по заданию московской газеты. Он поступил по скорой с острым аппендицитом и попал на мой операционный стол, хотя в тот день дежурили еще две бригады. У него с собой был фотоаппарат. На пленке оставался один неиспользованный кадр, и в день выписки он меня сфотографировал, а перед отъездом успел передать мне снимок. Через двенадцать дней началась война. Меня призвали на фронт, он тоже ушел – военным корреспондентом. В 44-м я снова его оперировала, в связи с осколочным ранением в грудь. Он меня узнал. После войны разыскал, звал замуж… но это уже другая история. Так вот, Зоя Евгеньевна, я 1911 года рождения. На этом снимке мне без пяти месяцев тридцать.

Я удивленно вскинула брови. Она улыбнулась и кивнула:

– Да-да, мне здесь больше, чем вам сейчас. На тот момент я уже четыре года самостоятельно оперировала. Ни пациенты, ни врачи, ни младший медперсонал не подвергали сомнению мой авторитет. Возможно, что-то такое они и думали про себя – чужие мысли ведь не прочтешь, но вслух не озвучивали, поскольку я никому не позволила бы усомниться в своей опытности. Это качество особенно пригодилось мне во фронтовых госпиталях, где хирургами работали в основном мужчины, доктора дореволюционной школы, воспринимавшие женщину разве что в качестве медсестры или акушерки… Вы понимаете, зачем я вам это рассказываю?

Я кивнула.

– Теперь касаемо вашего замечания о несоответствии возраста доктора Дегтярева его врачебной квалификации…

– Извините, Фаина Кузьминична, я не должна была так говорить. Это…

Главврач прервала мою покаянную тираду нетерпеливым взмахом руки.

– Мне известно о сегодняшнем случае с пациенткой Обуховой. Той самой, у которой вы диагностировали пиелонефрит.

– Откуда вы знаете?

– Из ее медкарты.

– Но я сдала карты буквально перед тем, как подняться к вам…

– Обухова сдала свою раньше. Вы отправили ее к урологу, а она к нему не пошла и вернула карту в регистратуру. Час назад ее доставили по скорой с острым болевым синдромом и инфекционной интоксикацией.

– Где она сейчас?

– В палате интенсивной терапии. В таком состоянии ее нельзя отправлять в Богучаны, но в этом пока нет необходимости. Армен Оганесович назначил лечение, однако оно будет долгим, а рецидивы, увы, неизбежны.

Когда выяснилось, что Обухова сегодня приходила в амбулаторию, я запросила ее медкарту. Пациентка ранее уже обращалась к невропатологу с болями в пояснице. Симптомы были те же самые, но ваш коллега не заподозрил проблему с почками. Он отправил Обухову на рентген и, не обнаружив патологии, написал заключение: «Болевой синдром невыясненной этиологии». Не исключаю, что именно доктор Дегтярев посоветовал Обуховой растираться разогревающей мазью.

К сожалению, это не единственная его ошибка. О прочих, ввиду врачебной этики, я распространяться не буду, но об этом случае вам следует знать.

– Спасибо, что рассказали, но это не уменьшает моей вины. Я должна была сопроводить Обухову к Армену Оганесовичу, внушить ей, что ее состояние достаточно серьезно…

– Вы уверены, что она бы вас послушала?

Я покачала головой и честно ответила:

– Обухова мне не поверила, потому что не восприняла меня как врача, а я не смогла найти нужных слов, чтобы убедить ее в серьезности ситуации.

– Ну хорошо, доктор Завьялова. – Фаина Кузьминична откинулась на спинку стула. – На этом пока закончим. Время позднее, сегодня у вас был непростой день. Да, чуть не забыла. Подпишите. – Она передала мне тот самый лист, который я безуспешно пыталась разглядеть. – Это приказ о вашем назначении. Я утром предупреждала, что он будет готов не сразу.

У меня ведь нет секретаря, я всё делаю сама. Вон там, в углу, видите, печатная машинка. Я печатаю на ней официальные документы, но на это появляется время только к вечеру.

– Почему у вас нет секретаря? Главврачу ведь положено…

– Главврачу много чего положено. Но я пользуюсь не всеми своими привилегиями.

Я расписалась в графе «Работник с приказом ознакомлен» и выдохнула от облегчения.

– Вы думали, что я решила вас уволить? – спросила Фаина Кузьминична с удивившей меня проницательностью.

– Это было глупо с моей стороны, ведь чтобы уволить, нужно сперва принять на работу… Вы бы тогда просто отправили меня обратно в Ленинград.

– В логике вам не откажешь, а это уже неплохо. – Главврач улыбнулась.

Пользуясь моментом, я набралась смелости и быстро спросила:

– Фаина Кузьминична, можно мне завтра уйти пораньше? Я должна встать на комсомольский и воинский учеты и купить все необходимое…

– Хорошо. С 15:00 можете быть свободны.

– Спасибо.

– Если вам надо позвонить в Ленинград, на почте есть переговорный пункт.

– Спасибо, – повторила я с меньшим энтузиазмом.

– У вас ведь остались в Ленинграде родственники? – скорее не вопросительно, а утвердительно уточнила главврач.

– Только отец. Но мы… не поддерживаем отношений.

– Понятно. Вы свободны, доктор Завьялова.

Мне показалось, что тон Фаины Кузьминичны неуловимо изменился, но я не придала этому значения, попрощалась и отправилась в общежитие, чтобы, наконец, хорошенько выплакаться.