Счастливая семидесятидвухлетняя невеста кричала: «Какие наши годы!»

Примерно так выглядел бы заголовок этой истории в каком-нибудь журнале типа «Работница».

Тетя Нина жила через дорогу от нашего дома в деревне.

Говорливая женщина в типичном для вологодской области ситцевом халате в яркий цветочек и бусах «под жемчуг».

Пройдя все ужасы военного детства, с голодом, холодом, мародерством и еще черт-те чем, она выучилась на экономиста в единственном техникуме своего захолустного городишки и в статусе молодого специалиста командировалась в новую деревню, отстроенную под нужды леспромхоза. В то время это была обычная практика: подготавливать место жительства для работников лесоперерабатывающей сферы. Такие деревни, как Онга, появлялись тут и там. Что, кстати, очень неплохо. Люди получали рабочие места, причем не только те, кого командировали, но и жители окрестных, старых поселков. Зарплаты неплохие, воздух свежий, все при деле.

Уж не знаю, с какими планами и мыслями Нина переезжала, хотела ли она остаться на пару-тройку лет или чуть дольше, но… обосновалась в итоге на всю жизнь. Встретила суженого, за которого после нескольких месяцев походов на танцы и поцелуев у колодца вышла замуж.

Нина была одной из тех немногих деревенских женщин, что обязательно пользовались помадой и румянами, даже если просто выходили в магазин за хлебом. За что товарки ее слегка недолюбливали. Хотя, положа руку на сердце, не только за это. Нина любила «почесать» языком, обсуждая, кто, с кем, зачем, почему, куда и так далее. Не со зла, просто натура такая. Человек в общем она была хороший. Помочь – всегда пожалуйста. В баню пустить помыться – ради бога.

Дом у Нины сверкал чистотой, везде лежали свежие половички из разноцветных ниток, пахло пирогами, парным молоком, добытым из-под коровы Зорьки, и немного духами.

Муж же теть Нины, Герман, с коим она нажила троих детей и аж шестерых внуков, походил на чертика из табакерки. Маленький, щуплый, худющий и вечно с бодуна.

Возможно, в молодости он был красавцем: черты лица правильные, пропорциональные, волосы темные, глаза пронзительные. Но… проклятая водка сделала свое черное дело.

Пил Гера люто. Прямо люто. До ловли бесов, песен на весь поселок в 4 утра и сна прямо на дороге, аккурат посередине между своим домом и соседским.

В моменты трезвости он казался довольно занятным и даже интересным персонажем. Много рассуждал, выписывал «Науку и жизнь», что-то мастерил, даже отгрохал самую приличную в поселке баню. Внуков обожал, катал их на своем мотоцикле с люлькой. Нинку свою любит. Хоть и поколачивал в моменты запоев. Такая вот занятная форма теплых чувств.

Домашнее насилие, кстати, было в деревне делом рядовым. Что, в общем-то, неудивительно – первое поствоенное поколение, а кто-то и сам прошедший боевые действия, травма на травме. Доставалось не только женам от мужей, но и мужьям от жен. Вон та же Нинка могла спокойно огреть своего Геру по хребту скалкой и не поморщиться.

Бывали, конечно, из ряда вон выходящие случаи лютых избиений. Именно из-за такого эпизода погиб мой дедушка, служивший милиционером. Однажды он получил очередной вызов в дом, где муж регулярно жестоко избивал жену, но она всякий раз забирала заявление. Прибежав на место, дед застал побоище и, защищая болезную, получил пулю в глаз от пьяного в дрова гада. Была долгая, сложная операция, после нее не менее долгая и сложная реабилитация, которая, увы, посадила сердце. И в возрасте сорока пяти лет, совсем молодым, мой дедушка умер. Так что иногда от домашнего насилия страдают не только прямые жертвы, но и окружающие.

Ну да ладно. Вернемся к нашим главным героям.

По местным меркам теть Нина отхватила себе завидного мужика. Гера занимал неплохую должность: служил начальником (сам себе, правда, но какая разница) в кочегарке. Чем весьма гордился. Почти Цой, в общем. Каждый день, неважно, летом ли, зимой ли, он, нарядившись в громоздкие кирзовые сапоги, доходившие ему чуть ли не до начала бедра, подшаркивая, отправлялся в свою «контору». Почему-то он именовал кочегарку именно так. Возвращался, как правило, на бровях.

Герман любил приложиться на работе, не отрываясь от процесса. И однажды, чрезмерно приняв на грудь, уснул, забыв прикрыть какую-то из важных печных створок. Угарный газ пошел вместо трубы в комнату, и Гера угорел.

Горе было, конечно, большое. Причем для всех. Германа в деревне любили. Беззлобный, смешной, компанейский, да, выпивоха, так а кто там не выпивоха. Плакали все: соседи, дети, внуки и, конечно, Нина. В семьдесят лет она осталась вдовой. Одна, в пустом доме, в деревне на краю земли.

Говоря «край земли», я не преувеличиваю и не для красного словца вворачиваю метафору. Двести километров в лес от Вологды, пятьдесят из них по уверенному бездорожью. И если с одной стороны, хоть и на солидном удалении, но есть какой-никакой районный центр, то в другую сторону – ничего, тупик, леса непролазные, топи да болота, изредка – трупы деревень: заброшенные, покосившиеся дома с окнами, словно пустые глазницы, окруженные высоченными сорняками.

Из развлечений: первый канал (и тот не всегда показывал, например, в дождь антенны категорически отказывались принимать сигнал), привоз продуктов раз в неделю, дом культуры, гордо именуемый клубом, с дискотеками под магнитофон, стирка в лучшем случае – ручной стиральной машинкой с последующим полосканием белья на реке, сенокос да баня.

Никаких тебе офисов, кофеен, фуд-кортов, выставок, семинаров, саморазвития и социальной активности. Корову встретил, подоил, «Санта-Барбару» поглядел и спать.

На момент смерти Германа деревня уже пережила свои лучшие годы и почти опустела. Оставались лишь те, кто сильно прикипел душой или не имел никакой возможности уехать. Половина домов превратилась в жилища-призраки, а в остальных в основном жили такие же вдовы, как Нина. То ли водка, то ли работа на износ, но мужики умирали раньше. Какие-то представители сильного пола, конечно же, присутствовали, но тот случай, когда в прямом смысле либо заняты, либо совсем непроходимые пропойцы, либо и то и другое вместе.

В общем, перспектива так себе: семьдесят лет и глушь. Накрывайся простыней да ползи в сторону кладбища.

Через два года Нина… вышла замуж. Да не просто, а со всеми романтичными делами в виде ухаживаний, стихов, прогулок за ручку и даже фаты, пусть не длинной, а такой, игривой, коротенькой, с бумажными розочками, но фаты.

Познакомились они с мужем в райцентре (это деревня чуть побольше, с больницей, кирпичными домами и даже унитазами в некоторых квартирах).

Поездка в райцентр для жителей окрестных деревень была одним вариантом «выхода в свет». Два часа по лесной дороге в трясущемся «вазике», потом походить по хозяйственному и обязательно выпить «кофию» из облупленного стакана в местной столовой.

В одну из таких поездок то ли перед кабинетом врача, то ли на почте, получая пенсию, Нина встретила нового мужа.

Разговорились, слово за слово, потом прогулялись, и… как-то завертелось.

Он – дарил букеты из полевых цветов, она – пекла свои фирменные пироги с капустой и ворчала для проформы, мол, чего таскался со своим артритом, собирал.

Дедуля оказался интеллигентом и большим любителем стихов. И после некоторого времени поэтических писем, поездок друг к другу в гости, бесед за жизнь и песен под баян, как положено, сделал предложение. Нина традиции ради немного подумала, покрутила хвостом и наконец сказала заветное «да».

Деревня, ясное дело, мигом превратилась в жужжащий улей, все приободрились, ожили, конечно, такое событие! Кто-то радовался, кто-то завидовал, кто-то удивлялся.

Свадьбу сыграли небогатую, но шумную. Были и песни, и пляски, и частушки, и заливное, и крабовый салат, и шампанское.

Невеста кокетливо поправляла бусики «под жемчуг», целовала жениха в морщинистую щеку и даже кидала букет. Поймала его Груня, девяноста лет от роду.

После свадьбы молодожены зажили на два дома: то у Нины в деревне, то у него в райцентре. Занятно, что новый муж оказался почти полной противоположностью Геры. С алкоголем на «вы», супругу лишний раз неосторожно тронуть боялся и весь такой возвышенный, романтичный. Схожесть прослеживалась разве что в интересе к журналу «Наука и жизнь». Кстати, нужно посмотреть, издается ли он до сих пор?

Со стороны может показаться, что история Нины – про редкое везение. Бывает же, что кому-то Бог посылает несколько шансов на личное счастье. И случаются встречи, случаются и продолжаются, развиваются во что-то.

Вообще, эта концепция веры в судьбу или божественное провидение – занятная штука. Она, с одной стороны, очень манящая. Здорово ведь, когда кто-то тебе что-то дает, просто так дает. Посылает милостиво, а ты бери да радуйся. Красота.

А если взглянуть с другого угла, человек же внутри такого расклада вообще обездвиженный. Парализованный. Словно лишенный какого-либо влияния на собственную жизнь. И никакого шанса у него быть счастливым, получить желаемое нет. Вся зависит от чьей-то милости.

Что интересно, никто не ведает, по каким именно критериям и согласно каким законам милость сия раздается. Повезет – не повезет, короче.

Так вот Нина была из людей, что милостей не ждала. Никогда. Не уповала на Бога, мироздание, судьбу, а просто шла и брала необходимое. Так случилось с работой. Когда из одного места ее попросили на выход, она зубами вырвала другое. Так сложилось с покупкой Зорьки и со многими другими вещами, включая радость. Если Нина грустила, то начинала петь. Не ждала, пока там кто-то придет да утешит, ласковое слово скажет или еще что.

И с новыми отношениями так же. В конце концов, если любви хочешь ТЫ, то почему нести ее тебе на блюдечке с голубой каемочкой должен кто-то другой или что-то другое?

Как-то теть Нину спросили: «Это, наверное, ваш муж с вами первый заговорил?»

Она ответила: «Нет, я. МНЕ же надо было с ним познакомиться».

Действительно, все ведь предельно просто. Ежели я не хочу быть толстой, МНЕ нужно позаботиться о том, чтобы похудеть. Если я хочу больше зарабатывать, МНЕ нужно поискать варианты дополнительного дохода. Если я не хочу жить одна, МНЕ нужно позаботиться о том, чтобы мое одиночество прекратилось.

Несмотря на все тяготы, как-то не появилось на ней печати унылой бабы, утратившей всякую надежду на хоть какое-нибудь счастье. Впрочем… Неправильно я формулирую. Надежда здесь ни при чем. Есть выбор: одинокий способ мышления и образ жизни или неоди нокий.

Вот Нина явно выбирала второй.

Еще она никогда не говорила о себе плохо. Однажды на какой-то посиделке кто-то из женщин обронил, я, мол, старая кляча. Нина на нее так зыркнула!

– Ты что, Верка! Чо городишь-то? Какая ты старая? Какая ты кляча? Мы – девушки молодые, задорные и привлекательные!

Так она о себе думала и так себя несла. Что в 50, что в 70, со своей обязательной губной помадой, пусть и на почти утративших форму губах. Хотя и жила в обществе, где принижение себя являлось частью культуры, прямо даже хорошим тоном. Приличный человек, по деревенским меркам, должен был быть всегда недоволен собой и своей жизнью. Так, якобы, правильно. Кто сказал, кто решил – не важно.

* * *

Конечно, теть Нинина жизненная философия делала ее слегка белой вороной среди жертвенных женщин. Но важен же итог, правда? Они – страдали, вдовствовали, а Нина жила. Жила так, как хотела. Так, как многим из нас стоит бы попробовать.