Плюхнулся на кровать, взглянул на часы. В это время он обычно возвращался с работы и немедленно, прямо в коридоре, получал на руки вечно недовольного Игната.
Застыдился собственной радости, что нынешний вечер проходит совсем в ином ключе, позвонил Надюшке. Ждал наездов или как минимум ехидных вопросов, но голос на удивление умиротворенный. Доложила:
— Я в ванне. С глупым женским журнальчиком.
Люсина мама не подвела — пришла на помощь.
— А ты как? Уже, наверно, в работе? — спросила заботливо.
Дима виновато покосился на пиво и ответил полуправду:
— Не хочу прямо с ходу. Надо с силами собраться.
— Ой, это да, — подхватила Митрофанова. — Ты ведь и к родителям девочки пойдешь? Как справишься? Просто не представляю.
— Маму трогать не буду. А отцу еще из Москвы написал. Он ответил. Держится. Встретиться согласился. Во всем школу винит. И приятеля Олиного. Второгодника.
— У меня тоже в школе бывали проблемы. Один раз из-за «двойки» даже из дома уходила. Но не представляю, что меня бы заставило с собой покончить.
— Я хочу попробовать Олину медкарту достать. Или еще как разведать: может, все-таки болезнь?
— Тоже думала об этом. Но официальная медицина считает: психические заболевания или с раннего детства видны, или уже в подростковом возрасте проявляются. Но никак не в одиннадцать лет. А она никакой записки не оставила?
— Отец сказал, ничего.
— Уголовное дело завели?
— Пока нет. Проводят проверку.
— Ох, Дима. Хотела сказать: лучше писал бы ты про своих енотиков-котиков, но нет. Я тобой горжусь.
В этот момент в дверь номера постучали: прибыли треска и морской еж.
Дима распрощался с Надей, открыл вторую бутылку мурманского пива и набросился на еду. За окном продолжали скандалить чайки, ветер заворачивал занавески в прихотливые спирали. Но на душе, несмотря на свободу, вкусный ужин и любимый морской антураж, все равно было паршиво. Могла ведь девчонка сейчас дома сидеть, уроки делать или в компьютер играть. Зачем, ну зачем она сотворила такое?
Прося
Не могу вспомнить, когда что-нибудь делала для себя. Я всегда живу для других: дома, на работе, в свободное время. Не читаю модных журналов, не имею понятия о тенденциях сезона. Джинсы-худи-кроссовки для передвижений по городу, а на работе униформа. Маленькие женские радости — все эти девичники, косметологи, фитнесы — тоже где-то в другом мире.
Получаю я больше, чем прожиточный минимум, но излишества вроде такси или доставки еды из ресторана случаются, только когда мы проводим время с супругом. А для себя лично я давно привыкла по минимуму. С детства так повелось, и решила не менять привычки. Муж даже называет меня «санитаром леса» — вечно подъедаю, что залежалось в холодильнике.
В Сочи на конференцию я тоже собиралась по эконом-варианту. Коллеги летели самолетом из Москвы. А мне две последние недели (свой законный отпуск) пришлось провести в Сухуме. Ухаживала за прихворнувшей тетей. Ее дочка не сочла нужным отрываться от собственных дел из-за «какого-то гипертонического криза». А я поехала. Муж не возражал: «Хоть в море покупаешься!»
Я действительно ходила на городской пляж — целых три раза по часу, хотя тетя меня уговаривала взять такси, махнуть за город, где чистая водичка и мелкая галька. Но не хотелось оставлять ее надолго. Да и столько всего нужно успеть! УЗИ сердца моя родственница — гипертоник со стажем! — последний раз делала год назад. Расширенный анализ крови — и того раньше. Да и окна в квартире не мыты лет пять как минимум.
— Просенька, ну хватит уже суетиться! — то и дело принималась причитать тетушка.
Но я настаивала: чем полнее обследование — тем эффективнее будет лечение. Домашними пирогами хотелось ее побаловать, на набережную сводить — там красота, виды, лавочки, воздух морской, из динамиков музыка классическая. Тетя одна никогда не выбиралась. Хотя вздыхала:
— Вот жив был муж — каждый вечер гулять ходили. Очень он теплоходы провожать любил.
Мне тоже нравилось наблюдать, как по трапу спешат нарядные пассажиры, подле махины суетится буксирчик, а потом судно величаво и неспешно отваливает от причала и все, кто остается, машут тем, кто уезжает, и лица тех, кто на берегу, задумчивы и печальны.
— Всегда кажется: счастье — оно там, за морем, — вздыхала тетя.
А я возражала:
— От себя не уплывешь. Даже на самом красивом корабле.
…Конференция у нас начиналась с понедельника, коллеги вылетали из Москвы ранним рейсом, чтобы к десяти попасть на открытие. Но в Сухуме аэропорт на реконструкции, поэтому я взяла себе билет на поезд, в плацкартный вагон.
— И во сколько ты в Сочи будешь? — спросила тетя.
— По расписанию в 6:02.
— Ну хорошо. Успеешь хоть в гостинице с дороги отдохнуть.
— Не, там заселение с двух. Так что на море пойду.
Родственница осуждающе покачала головой:
— С чемоданом?
— В камеру хранения его кину.
— А на конференцию в сарафанчике явишься?
— Ну переоденусь где-нибудь в туалете. У меня платье немнущееся.
— Ох, Проська, почему ты себя так не любишь?
— Да при чем здесь — люблю, не люблю? Не я ведь придумала, что в гостиницах расчетный час днем. Коллеги тоже с чемоданами на конференцию поедут, там в гардеробе, сказали, можно вещи оставить.
Тетя поджала губы. А вечером, когда я вернулась из очередной отдаленной аптеки (единственной, где продавалось нужное ей лекарство), хитро сказала:
— Не разувайся. Тебе еще в железнодорожную кассу надо сбегать.
— Зачем?
— Билет свой сдашь. Я тебе другой вариант нашла, как до Сочи добраться.
Тетя несколько раз говорила, что у нее вполне приличная пенсия, и пыталась подкидывать мне деньжат (разумеется, я гневно ее поползновения отвергала). Сейчас тоже сказала твердо:
— Не поеду я в Сочи на такси. Тем более за ваши деньги.
— Дурында! — усмехнулась она. — Таксисты у нас — одни горцы безбашенные, будто я тебя сама отпущу с ними по перевалам! На корабле поплывешь.
— На корабле?!
— Да. «Князь Владимир». Отправление в одиннадцать вечера, посадка до девяти. Шведский ужин, танцульки. Утром завтрак. С шампанским, прошу заметить. В Сочи будешь в девять. Сразу и пойдешь на свою конференцию.
— Вы с ума сошли, — пробормотала я.
— Так врач и сказал, что у меня деменция в начальной стадии. Разве не помнишь? — хитро ухмыльнулась. — Ничего не поделаешь. Билет невозвратный. На «люкс», правда, мне не хватило. Но внутреннюю каюту для любимой племянницы позволить смогла. Хватит, Просенька, все для других и для других. Проживи хотя бы одну ночь — для себя лично.
Младшая сестра всегда умела наколбасить.
И без нее тошно: вся школа на ушах, в вестибюле Олин портрет, рядом завал цветов и мягких игрушек. А тут малявка ей кается: она, оказывается, известному журналисту Полуянову написала. В Москву. И тот не только ответил, но почти немедленно в командировку сорвался. Сейчас в Мурманске.
Старшая потребовала предъявить переписку, прочитала, схватилась за голову:
— Овца безмозглая! Ты что творишь?
— А чего? Я всю правду написала.
Сестра вздохнула.
Олю она знала: та иногда заходила к ним в гости. И про ее конфликт с Машей Глушенко тоже была в курсе. Даже предлагала — на правах старшей — урегулировать. Мелкота — она ведь только с себе подобными наглеет. А подойди к обидчице пара одиннадцатиклассников — мигом притухнет.
Однако Можаева помощь не приняла:
— Чего какашку трогать? Только завоняет еще больше. Так мой папа говорит.
— Но сколько можно терпеть? — вмешалась младшенькая. — Я сегодня слышала: Машка мальчишек подговаривала, чтобы они Оле в сменку пописали!
— А я их предупредила: пусть только попробуют, — хладнокровно отозвалась Можаева. — Будут тогда новую пару покупать. За евро. У меня сменка «Найк», такие кроссы в Россию больше не ввозят. И компенсацию отцу заплатят. За моральный ущерб. Так что они сразу скисли.
— Не, я считаю, все равно надо Машку на место поставить! — упорствовала сестрица.
Можаева усмехнулась:
— Вот сразу видно, что у тебя от физкультуры освобождение. А у нас на теннисе таких Машек миллион, потому что спорт сволочной. И что, с каждой воевать? Когда на них внимания не обращаешь, они только бесятся больше.
И вроде бы не рисовалась — действительно не трогала ее объявленная Машкой вендетта.
А что касается той самой драки… Можно бы ее считать поводом к самоубийству. Но только старшая сестра как раз в тот вторник с Олей столкнулась. Вместе из школы выходили (младшая осталась на кружок). Приметила: волосы у девчонки растрепаны, глаза на мокром месте. Спросила, конечно:
— Что случилось?
Та спокойно отозвалась:
— От Глушенки мне прилетело. В раздевалке подкараулила, тварь.
— Нет, Оль, это уже не шутки, — забеспокоилась. — Давай меры принимать.
— Не волнуйся. Теперь — точно примем, — значительно отозвалась Можаева. — Машка — дебилка. По сторонам вообще не смотрит. А в раздевалке-то видеокамеру поставили! Раньше не было: видно, на выходных прилепили. И она точно под ней на меня поперла. Я потому и не отбивалась. Сегодня папе все расскажу, он в школу пойдет, видео потребует показать — и конец тогда ей. Или, может, сама схожу к директору. Пока не решила.
— Ух ты какая! Прямо граф Монте-Кристо, — оценила старшеклассница.
— А то, — гордо отозвалась Можаева. — Что жвачку в волосы прилепили — папане жаловаться смешно, слабачкой обзовет. Но тут, я думаю, точно на мою сторону встанет. И Машке конец тогда. Против видеодоказательства не попрешь.
…В тот понедельник младшей сестре она про встречу с одноклассницей сестры не рассказала. Просто потому, что пришла домой поздно — мелкая к тому времени спать легла. А во вторник — когда про Олю узнали — осознанно решила: лучше молчать. У младшей язык без костей, раззвонит на всю школу. И кого будут таскать на разговоры с соцпедагогом, директором, а то и с полицией? Ее. Зачем оно надо? Тем более Оле теперь не помочь никак.
Сейчас строго спросила младшую:
— Вы с этим журналистом когда встречаетесь?
— Сегодня. После четвертого урока будет у школы ждать.
— Нафиг. Переноси на после седьмого, когда я освобожусь. Вместе пойдем. И не у школы, а… пусть лучше в четыре к «Алеше» приходит.
— Ты будешь, что ли, Машку защищать? — возмутилась.
— Защищать не буду. Но это ведь сам Полуянов! Он всегда правду пишет! Вот пусть и выясняет. А ты его своим письмом идиотским в заблуждение ввела!
Директор школы после трагедии с Олей спешно ушла на больничный. Классная руководительница — вместо того, чтобы детей поддержать — взяла неделю по семейным обстоятельствам. Полуянов обеих потревожил — но на звонки дамы не отвечали, сообщения игнорировали. Вероятно, таков был план: отдуваться за всех станет социальный педагог по имени Оксана Юрьевна.
Встретила его в вестибюле — с исключительно постным лицом. Едва Дима притормозил у мемориала в память Оли, закатила глаза: «Давайте, пожалуйста, побыстрее. У меня время строго ограничено».
Увела в свой кабинетик. Против диктофона не возражала, но включила и свой:
— Для страховки. А то мало ли что вы потом понапишете.
Про письмо Олиной одноклассницы Дима решил пока что не говорить. Однако Оксана Юрьевна интригу раскрыла сама:
— У девочек действительно был конфликт. С Машей Глушенко они враждовали. Та в классе — безусловный лидер, со своей группой поддержки. А Оля всегда держалась сама по себе. Она спортсменка, занималась теннисом, ездила на турниры. По всей стране с отцом колесили. То в Рязань, то в Калининград. Одним днем не обернешься, так что часто занятия пропускала. Подруга у нее в школе единственная была («Видать, та самая, убитая морковкой», — предположил Дима). Но речь о травле точно не идет. За это я вам как социальный педагог отвечаю.
И начала разливаться: девочки даже не враждовали, а скорее соревновались. Маша себя считала безусловной принцессой — причем во всех сферах. И некоторые учителя ее пытались с небес на землю спустить. Особенно физрук старался. Устраивал для них с Олей челленджи. И Можаева всегда оказывалась быстрее, выше, сильнее. Ну а Глушенко, понятное дело, злилась. Отомстить пыталась.
— Но Маша, насколько я знаю, занималась дзюдо? — вкрадчиво произнес Дима. — Значит, и в драках, скорее всего, побеждала?
— Драк у девочек не было, — твердо ответила Оксана Юрьевна.
— Не было — или вы не видели?
— Наш физрук Марии жестко сказал: соревноваться можно лишь в том, в чем обе сильны. А Оля единоборствами не занималась. Поэтому устраивать с ней спарринг нечестно.
— Мы в школе редко дрались на глазах у учителей, — усмехнулся Полуянов.
Однако Оксана Юрьевна на провокацию не поддалась и твердо ответила: комментариев по поводу конфликта Можаевой и Глушенко больше не будет. Да, девочки не любили друг друга. Но войны между ними не было. И переключилась на новую тему. Поведала о дружбе Оли и Тимофея Квасова из шестого «Б». История ее звучала складно и, как показалось Диме, была предварительно отрепетирована перед зеркалом.
Тимофей — давний бич школы. Задира, драчун, второгодник. При этом хорош собой и за словом в карман не лезет. Парни его побаивались, а девчонки — наоборот, всячески привлекали внимание, ибо с дамами второгодник был галантен, своих избранниц щедро одаривал шоколадками и энергетическими напитками (как раз за мелкое воровство из магазинов на учете в полиции и состоял).
До поры тихоня Можаева внимания Квасова не привлекала. Но в конце сентября случился инцидент. Оксана Юрьевна уверяла: видела все своими глазами.