— Что там такое? — Ян и сам испугался.
— Щас. — Быстро досмотрел до конца, взглянул растерянно на учителя: — Ян Саныч, что делать-то теперь?
— Да что произошло?!
— Вы мне друг. Читайте.
В записке значилось:
Дорогой Мишенька! Я больше не могу. Хочу, чтобы ты знал правду. Отец всем врет, что у него любимая дочка, но на самом деле он меня ненавидит. Я живу у него как рабыня, даже хуже, а жена, которая мне вроде как мать, притворяется, что ничего не замечает. Меня наказывают и бьют за все. За четверку. За то, что чай на стол подавала и чашкой случайно звякнула. За то, что бахмутку[22] не углядела и урожай клубники теперь плохой. А когда ты пришел ко мне в гости, соседка отцу доложила. Он меня очень сильно отлупил и потом три недели в погребе держал под замком. Я не могу так больше, Мишенька. Помоги мне, пожалуйста.
У Мишки на глазах слезы, а Яну и сказать нечего, только матерное на языке вертится. Но удержался. Вот ситуация! Мишка — ученик, он сам — учитель, Петр Андреевич им обоим начальник. Тут надо не эмоции выплескивать (хотя очень хотелось), но действовать умно и тонко.
Парень снова перечитал письмо, вскинул лицо, убитое горем:
— Я… я убью его!
Яну самому хотелось — не до смерти, но морду начальственную расквасить. Но только что дальше? Его сразу из школы вон. Михаилу тем более несдобровать, если посмеет применить физическую силу, да еще против самого директора.
— Миш, — осторожно сказал Ян. — Нужно в опеку сообщить.
— А где у нас такая опека? — озадачился парень.
— В Абрикосовке, наверное, нет отделения. Значит, в Геленджик.
— И че они сделают?
— Приедут. Проверят, в каких условиях девочка живет. Поговорят с ней.
— Так она не скажет ничего! Люся Петра Андреича до смерти боится!
— Да, может и не сказать, — продолжал размышлять Ян. — А копать глубоко, соседей, к примеру, опрашивать, опека вряд ли станет. Тогда лучше в милицию.
— Ха-ха. У Петра Андреича начальник милиции кум.
— Тогда не в местную. В Краснодар. Может, даже в Москву.
— Дядь Ян, а если мужиков подговорить? И навалять ему по первое число?!
— Ты знаешь кого-то, кто согласится идти бить директора школы? — спросил иронически.
— Конечно, — не смутился Мишка. — У нас в Абрикосовке крутого народу немало. Тортилла, вон, говорил: Хряк недавно освободился. И Тельман с Виноградной тоже, точно знаю, сидел. За разбой. А у них там на зоне свои правила. Честные воры, убийцы в авторитете. Но если кто ребенка обидел — всегда у параши. Да если Люсину записку им показать — они по всем селам корешей соберут и дом ему сожгут нафиг вместе со всеми грядками!
— Нет, Миша, — строго сказал Ян. — Не сочти занудой, но ответ на зло должен быть адекватным. Я обещаю тебе: директора мы в правовом поле накажем. И Люсю в этой семье не оставим.
Имелось искушение посоветоваться с матушкой (та в бюрократии разбиралась, недавно смогла даже себе прибавку к пенсии истребовать), но решил: слишком у той язык длинный. Сам разберется.
Местные власти и даже краевой центр Краснодар тревожить не стал. Мишка прав: у Петра Андреича в родных пенатах слишком обширные связи. Поэтому адресовал послания исключительно в Москву. Правительственная комиссия по делам несовершеннолетних и защите их прав, Российский детский фонд, Генеральная прокуратура. Ну и лично президенту письмо.
Мишке настрого велел к Люсе пока что не приближаться. А сам девочке шепнул:
— Мы за тебя боремся!
Она затравленно кивнула.
Пока ждал ответов, потихоньку дополнительную информацию собирал. Математичка в отличие от прочих коллег Яну симпатизировала, рассказала:
— Я ей пятерки ставлю, конечно. Девочка старается. Но предмет мой она не понимает совсем. Тупо формулы зазубривает, простейшие примеры решает, а если чуть в сторону от шаблона, сразу пасует. — Понизила голос, добавила: — Будь обычным ребенком, с двойки на тройку бы перебивалась. Но дочка директора, сами понимаете.
Поговорил и с ребятами из Люсиного класса — тоже ничего хорошего не услышал: «скучная», «чокнутая», «странная».
Хотя Мишка по-прежнему утверждал: девчонка не просто красивая, но обалденная во всех смыслах. Кучу книг прочитала, остроумная и веселая.
…Почта в России середины девяностых ходила плохо, и на ответы из властных структур Ян рассчитывал в лучшем случае через две недели. Однако новости пришли раньше.
Хмурым утром мать подала ему яичницу и сказала:
— У Петра Андреича горе. Дочку в психбольницу забрали.
— Куда? — поперхнулся Ян.
— Да вишь ты, у нее, оказывается, расстройство имелось нервное с раннего детства. В карте написано: охранительный режим. Потому родители и старались от лишних впечатлений оберегать, труд на свежем воздухе. Врачи говорили: может, совсем обойдется. А у нее наоборот: подростковый возраст подступил — и заболевание обострилось. Пришлось скорую психиатрическую вызывать. В Краснодар госпитализировали. Сегодня ночью.
Что у девочки, возможно, не все дома, Ян и раньше подозревал. Но слишком странное совпадение. Десять дней миновало, как он письма свои отправил, — и вдруг нате вам, во всем психическое расстройство оказалось виновато.
В школе первым делом отправился к директору.
Петр Андреич холодно кивнул:
— Вовремя. Жду.
И перекинул через стол лист бумаги:
— Пиши заявление.
Побагровел, добавил:
— Кляузник чертов! Ты б лучше ко мне сначала подошел, спросил! Нет — блаженной поверил, начал ее байки распространять. Только прокуратура твоя даже проверять ничего не стала, потому что Люся — больная. Больная от рождения, понимаешь! Шизотипическое расстройство, психопатоподобный синдром! Она в мире иллюзий живет! Мы диагнозы ее от всех скрывали, хоть как-то к нормальной жизни адаптировать пытались. А ты, придурок, начал волну поднимать. Ну и чего добился? Мы — без дочери. Ты — без работы.
— Подождите, — нахмурился Ян. — Где связь? Да, я писал, не скрываю. Но в дурку-то ее зачем было запихивать?
— Врачи так решили. Примчались целой оравой после твоей цидули. А Люся им тоже начала заливать: что бьем, в подвале держим. Посовещались. Осмотрели. И единогласное приняли решение: срочно госпитализировать. Все, Ян. Подписывай заявление — и с глаз моих долой.
…Что потерял работу — он особо не расстроился. Было бы за что держаться. Но чего Мишке сказать? Тот бушевал, божился и клялся: Люська — нормальная. А в психушку ее отец сбагрил, потому что за свою шкуру испугался.
— Говорил я вам, — рыдал, — навалять ему было надо, а не жаловаться! Предупредили его, видать, что проверка серьезная будет, он и подстраховался! Сам вызвал психиатров! «Мастера и Маргариту», что ли, не читали? Поэта Ивана Бездомного из сумасшедшего дома слушать никто не будет!
Ян от ситуации сам едва в депрессию не впал.
Ездил в Краснодар, в детскую психиатрическую клинику. Если не родственник, врачи с тобой не разговаривают, пациента тем более нельзя повидать. Но он добился.
Доктор не производил впечатления злодея. И хотя причитал, что вынуждают его нарушать медицинскую тайну, поведал: наследственность у Люси очень плохая, у невролога она на учете с рождения, а с трех лет и у психиатра. Просто чудо, что на такого ребенка усыновители нашлись. Пусть в стойкую ремиссию даже в условиях семьи не вошла, но худо-бедно в нормальную жизнь вписалась. В школу ходила, училась неплохо. Хотя болезненные фантазии по-прежнему демонстрировала. А потом первые месячные, первая любовь — и вот вам срыв.
Показали ему и Люсю. Глаза пустые, голос монотонный: «Здравствуйте, Ян Александрович. У меня все хорошо».
— Когда ее выпишут? — спросил безнадежно.
— Стандартный курс двадцать один день. Возможно, дольше.
Вернулся, все рассказал Мишке. Честно признал:
— Черт его разберет, как на самом деле. Мне Люся твоя всегда немного малахольной казалась. Но даже если она и не от мира сего — разве это помеха, если ты ее любишь? Давай дождемся, пока выпишут. Я придумаю, как организовать, чтобы вы могли пообщаться. И если мила тебе будет по-прежнему, вместе выставим Петру Андреичу ультиматум. Врач мне четко сказал: вне обострений держать ее взаперти не нужно. Пусть общается, с кем считает нужным. Захочешь быть вместе — будете. И еще у меня вопрос, из другой оперы. Что у вас с рок-группой?
— Да чего. Репетируем помаленьку, — ответил уныло. — Без вас только скучно.
— Готов и дальше помогать, если нужен. Бесплатно.
Парни приняли предложение с восторгом. Петр Андреевич — если встречались в школе — каждый раз кривил лицо, но прочь не гнал. Мишка (прежде боялся директора как огня) расхрабрился. Одолевал расспросами: когда Люсю выпишут? Петр Андреевич в ответ бурчал:
— Пока неизвестно.
Двадцать один день миновал, потом обещали, что еще через две недели, но и они перетекли в несколько месяцев.
А дальше мать Яна снова стала дурным вестником.
Разбудила его на рассвете со слезами:
— Какое горе у Петра Андреича, горе-то какое!
И поведала, что психиатры настаивали: Люся в нормальной жизни не справится, нужно оформлять в интернат. Но директор воспротивился. Забрал домой под расписку. Привезли вчера вечером, а ночью девчонка из дома сбежала. Шла не разбирая куда по федеральной трассе и погибла под колесами грузовика.
Весь поселок сочувствовал.
А Мишка сказал:
— Я убью его. Он специально сначала ее в овощ превратил! И потом из дома дал удрать в таком состоянии!
Ян — пока девочка в больнице была — собственное расследование провел. Абсолютной истины не установил, но склонялся, что у Люси действительно с головой проблемы.
Однако убедить в том Мишку возможным не представлялось. Он сейчас сам словно сумасшедший. Зеленовато-бледный, глаза нехорошим огнем горят. Повторяет:
— Убью!
Тортилла (самый прожженный и старший) хладнокровно парировал:
— Сядешь.
— Плевать. Люся нормальная была, слышите — нормальная! Она шутила, смеялась, интересного много рассказывала! А он ее — в дурдом, где одни дебилы со слюнями!
Обернулся к Яну:
— Это все вы! С вашим дурацким правосудием! Нету его у нас в стране! Не надо было жаловаться никому! Что получилось в итоге?! Не оставлю этого! Уже готовлюсь! Стрелять из отцовской берданки учусь, бицуху качаю! Он Люсю уничтожил! А я — его! Все справедливо!
Ян совсем растерялся. Мишка упрямый как черт. И если чего задумал, отговорить его невозможно.
Клавишник — самый из всей группы большой хитрец — пискнул:
— Миш! Ну почему ты в лоб всегда? Почему обязательно из берданки? Можно, допустим, несчастный случай подстроить…
«Маленькие и смешные, — устало подумал Ян. — Но играют во взрослые игры».
Любой ценой нужно парня остановить. Поэтому сказал:
— Убивай. Только дай мне слово. Ты убьешь его не сейчас — а через какое-то время. Через три года. Лучше — через пять.
— Почему?!
— Потому что сейчас ты единственный подозреваемый. Потому что сейчас у тебя только отцовская берданка, официально зарегистрированная. Потому что сейчас ты еще, прости, сопливый пацан. Можешь промахнуться — но в тюрьму за покушение все равно пойдешь. Не надо подставляться. Выжди. Вспомни графа Монте-Кристо. Он не торопился мстить. Копил силы, приобретал опыт. Поверь: спустя годы воздаяние будет только слаще.
Наталья Андреевна
Люся всегда была миловидной девочкой, но, когда ей исполнилось двенадцать лет, расцвела до красоты неописуемой. И влюбился в нее такой же, чуть не от мира сего, десятиклассник.
Бедняжка Наталье Ивановне сразу сказала: «Это мой принц. Я ему принадлежу, и мы будем жить вместе в большом и красивом доме, пока смерть не разлучит нас».
Она, конечно, предупредила директора. Тот старшеклассника шуганул. Но парень не успокоился. Дождался момента, пока Люсю дома одну оставят (что крайне редко бывало), и заявился в гости. А девочка потом приемным родителям заявила: «Я буду ему теперь жена!»
Петр Андреевич, конечно, перепугался. Люсю немедленно отправил в больницу, привели ее там кое-как в чувство. Но не до конца. Когда вернулась и вышла в школу, написала своему возлюбленному письмо, а в нем — кучу глупостей. Будто отец злой, чтобы их великой любви воспрепятствовать, все то время ее в холодном подвале держал под замком, угрожал, бил, требовал, чтобы она от принца своего отступилась.
Парень, балбес, поделился бедой с молодым учителем. А тот — не меньший дурень — в ситуации разобраться и не подумал. Сразу взялся жалобы строчить. Куда только не писал!
Понятное дело, проверяющие как воронье слетелись.
И больше Люсину болезнь скрывать стало невозможно.
Девчонку госпитализировали. Учителя-склочника Петр Андреевич из школы выгнал.
Психиатры потом сказали: в очень неудачный момент у Люси любовь случилась. Двенадцать лет, гормональная перестройка, месячные только начались. И мозг окончательно взорвался.
Стандартным курсом в двадцать один день не обошлось — несколько месяцев держали в больнице.
Петр Андреевич с женой переживали. Скучали. Уговорили наконец дочку выписать, хотя врачи остерегались, говорили, что ремиссия совсем нестойкая. Но отпустили все-таки под расписку. А Люся в первую ночь, как вернулась, сбежала из дома — отправилась своего принца искать.
Шла не разбирая дороги — видно, «голоса» вели. И попала на федеральной трассе под машину. Насмерть.
…Наталья Ивановна свой рассказ о ней закончила размышлениями: за что хорошему человеку, Петру Андреевичу, такое испытание? Благое дело ведь сотворил, не просто кормил-поил, но пытался хронически больную в нормальную жизнь включить. Но Всевышний не увидел его стараний. И девочка погибла, и сам директор ненадолго ее пережил. Собственную жизнь закончил через три года. И так же, как Люся. Под колесами автомобиля.
…Журналист, хотя и усталый совсем после долгой дороги, Наталью Ивановну очаровал. Шарлотку нахваливал, про жизнь расспрашивал, про то, как в творчество пришла.