Если судить по фоткам с Мякотиным, что публиковали в своих соцсетях другие женщины, тот предпочитал вертеть романы с яркими, бойкими, обладательницами пышных форм и немалых бюстов.

Но может быть, тапер в супруге Головина не любовь искал, а на богатства ее мужа нацелился?

…Дима, уставший, с красными от компьютера глазами, явился домой в одиннадцатом часу. Боялся, Надя начнет ворчать и жаловаться, что совсем без помощи. Но любимая, на удивление, снова встретила его улыбкой, а с кухни веяло приятными ароматами (вроде бы в этот раз курица в соусе карри).

Только взглянула на Полуянова — сразу поняла:

— Ты вышел на след.

— Похоже.

— И что, — спросила с тревогой, — планируешь его сдать?

— Ты про Бэтмена? — усмехнулся Дима. — Нет. Я его вообще не ищу. Тут другое.

Прошел на кухню. С удовольствием накинулся на еду. Рассказал Наде о своих изысканиях.

Она лукаво улыбнулась:

— Но почему ты считаешь, что блестящий музыкант и ловелас не может крутить роман со скучной домохозяйкой? А как же мы с тобой?

— Надька! — возмутился. — Не сравнивай! Ты хоть библиотекарь, но всегда была с дьяволинкой. С харизмой. А про эту Просю все говорят: снулая, унылая дама. Без намека на собственное мнение.

— Ха! Так и про меня такое говорили! Пока я тебя не встретила! Все, исключительно все удивлялись: «Что он в ней нашел?» Может, этот Мякотин просто смог разглядеть, что для других скрыто.

Фотографии жены Головина Полуянов видел и, что в ней можно разглядеть, решительно не понимал.

Но спорить не стал.

А после ужина и десерта в спальне спросил:

— Ты очень разозлишься, если я опять за компьютер?

— Да иди уж, Димусик, — позволила царственно. — Будто я тебя не знаю. Все равно ведь не уснешь, если голова забита.

Зевнула, повернулась на бочок, обняла вместо него подушку и сладко уснула.

А Полуянов прошел в кабинет и снова вперился в монитор. Один сайт, другой, третий… Чужие социальные сети, анонсы концертов, события, давно потерявшие актуальность. Чем дальше в поиск — тем меньше информации по делу. Зато на фоне усталости и охотничье чутье перестало биться в мозгу, сам начал зевать и чувствовал: сейчас упадет и вырубится мгновенно.

Ладно, последняя на сегодня ссылка.

Открыл — и сон мигом слетел.

Перечитал раз. Другой.

Вот это да!

Немедленно, немедленно ехать!

Только, черт, самолетов в Краснодар сейчас нет, в Геленджик — исключительно летом. Поезд до Новороссийска? Единственный скоростной отправится только завтра днем и все равно будет тащиться почти сутки. Остается Сочи. Он успеет на рейс в пять утра. А в десять, очень удачно, прямо из аэропорта скоростная электричка до ближайшего к Абрикосовке города.

Прокрался в спальню. Начал тихо, чтобы не разбудить Надю, вытряхивать из шкафа трусы, носки, футболки.

Она все равно проснулась, испуганно сказала:

— Ой, Дим. Мне такой кошмар приснился. Что ты меня бросить решил.

Села на постели, увидела: у него в одной руке стопка одежек, в другой — бритва.

Поспешил к ней, обнял, поцеловал:

— Надюшка, сны — обман. Я по работе. Тут такое выяснилось… Медлить никак нельзя.

Видно было: ее разбирает любопытство. Но деловито спросила:

— Ты на самолет? Сколько у тебя времени?

— Мало. До вылета меньше трех часов.

— Тогда потом все расскажешь.

И кинулась собирать ему чемодан.

А Полуянов благодарно сказал:

— Ты у меня лучшая в мире.

И ведь ни капельки не лукавил.

* * *

Наталья Ивановна всю жизнь проработала в единственной школе поселка Абрикосовка медсестрой.

Когда начинала трудовой путь — страшно подумать, в семидесятых годах прошлого века, больше пятидесяти лет назад, — никому в голову прийти не могло, что спустя несколько десятилетий ставку психолога введут в штатное расписание. Но она, тогда совсем девчонка, как-то сразу стала для школяров не только медиком, но «жилеткой», утешителем, а иногда третейским судьей.

Науке психологической не училась и никаких книг по теме не читала, а все равно к ней со всеми бедами шли. Даже когда в начале нового тысячелетия в школе появилась дипломированная фифа. Смешно: у той специальный кабинет и образование высшее, но за поддержкой дети по-прежнему бегут к пожилой медсестре, у которой за плечами всего-то училище.

Наталья Ивановна пережила трех директоров и без счета завучей, а когда сама вошла в пенсионный возраст — в школу внучата ее первых учеников пошли.

С работой закончила только в семьдесят пять и, хотя предвкушала, как будет отдыхать-отсыпаться, быстро заскучала. Активный образ жизни здоровье вести не позволяло, а телевизор с огородом никогда не привлекали. И взялась, чтоб хоть как-то себя развлечь, писать воспоминания. А дочка предложила их на самиздатовской платформе публиковать: «Чтоб была у тебя, мамуль, мотивация и признание хоть минимальное».

Поначалу Наталья Ивановна воспротивилась: «Дети ко мне со всеми секретами шли, как я могу их на всю страну растрезвонить?!»

Но дочь рассмеялась:

— Да потеряли их секреты актуальность за столько-то лет! А если волнуешься — поменяй героям имена или просто фамилии не указывай. И приписку сделай: все события вымышленные. Все писатели так поступают. Думаешь, Достоевский «Преступление и наказание» из головы придумал? Нет. С реального уголовного дела все списал[17].

Наталья Ивановна совету дщери последовала, однако все равно осторожничала. Если кто из героев по-прежнему в их поселке живет — тех не трогала. Зачем ей обиды? Но кто давно уехал, или умер, или ничего секретного, всем известные факты — почему нет?

Интересней всего было писать про правление второго директора, Петра Андреевича. Тогда и времена в стране яркие, ветер перемен, лихие девяностые. Да и личностью он был, как сейчас говорят, харизматичной. Жаль, что кончил плохо.

Писанине Наталья Ивановна никогда не училась, и читатели над ее простоватым стилем частенько насмехались. Но были и те, кому нравилось. Если месяц не публиковала ничего, сами теребили: давайте, мол, еще, соскучились. А дочка уверяла: если постоянной аудитории наберется хотя бы тысяча человек, то можно будет и в издательство обратиться: «Настоящую книгу выпустят, гонорар получишь».

Историю про Люсеньку, приемную дочку Петра Андреевича, Наталья Ивановна долго откладывала. Слишком печально все закончилось, да и людей много вовлечено. Но дочка подзуживала:

— Мам, да это самый писк будет! Сама подумай: одно дело, как девчонки трусы гуашью красной пачкали, чтоб от физкультуры освобождение получить. И тут: какой накал страстей! Любовь, кровь, самое то что надо! Вот это народу точно зайдет!

Наталья Ивановна послушалась. Написала. И похоже, дочка оказалась права.

Комментариев — от восторженных до гневных — получила втрое больше обычного.

А еще — просто с ума сойти — ей позвонил Полуянов. Тот самый, из «Молодежных вестей». Сказал, специально из Москвы прилетел, чтобы у нее интервью взять.

Наталья Ивановна разволновалась. Журналист сказал, только что приземлился в Сочи, из аэропорта — «сразу к вам, если примете». А у нее и в доме не убрано, и угостить нечем. За что хвататься? Подметать полы? Пироги свои фирменные ставить? Но сердечко в последнее время шалит, сейчас начнешь метаться — к вечеру с гипертоническим кризом можно свалиться. Посему решила без фанатизма, чтоб в целом чисто, а угостить и шарлоткой можно, с ней особо возиться не надо.

О чем будет интервью, Полуянов не сказал. Сначала-то Наталья Ивановна подумала: про ее биографию, про творчество. Но после того как по хозяйству покрутилась и прилегла отдохнуть, дошло до нее: вряд ли ради подобной ерунды известный журналист специально из Москвы летит. Не она его интересует, а, вероятно, Люсенькина история. Хотя сейчас-то зачем понадобилась? Дело много лет назад было, в самом начале двухтысячных.

В поселке, правда, много всякой ерунды болтали. Иные до того договаривались, что Петр Андреевич чуть ли не маньяком был. Но тем Наталья Ивановна в глаза была готова плюнуть.

Двадцать пять лет назад

Ян

В институте у них считалось: худшее, что может случиться с выпускником, — пойти преподавать в школу. Обычных предметников там хоть как-то уважают, но учитель музыки — практически всегда изгой, неудачник. А истинных и очень редких фанатов своего дела далекие от искусства детки с удовольствием травят.

Ян подобный вариант развития карьеры даже не рассматривал. Пусть из-за обширного инфаркта у матери пришлось покинуть цивилизацию, переехать в поселок, но работать на государство (что многие здесь почитали за счастье) он точно не станет. Тем более жизнь в Абрикосовке замирает лишь в межсезонье, а лето для предприимчивого человека открывает большие возможности.

Первая работа его сама нашла — когда пел караоке. Появилось у них совсем недавно и сразу стало дико популярно на набережной: залить хорошенько глаза, заплатить (по тем временам) пятьдесят рублей и орать на весь променад Шуфутинского или «Как упоительны в России вечера». Публика (тоже пьяная) не слишком требовательная — даже самым фальшивящим аплодировала, а под минимально мелодичных пускалась в пляс. Ян мог бы исполнить какой-нибудь «Тополиный пух», но решил не уподобляться толпе и попросил поставить «Ты меня на рассвете разбудишь» Вознесенского — Рыбникова. Совсем недавно (и давно — еще в столице) смотрел в очередной раз с галерки «Юнону и Авось», завидовал отчаянно Караченцеву — удивительно страшненькому и потрясающе талантливому.

И сейчас сам попытался — пусть по-своему — передать его извергавшуюся на зал потоками раскаленной лавы страсть.

Публика на набережной часто начинала свистеть, если кто-то брался за «слишком сложную» для отпускников песню. Но все разговоры смолкли уже на первом «Ты меня никогда не увидишь».

А на финальном куплете рыдали не только дамочки — и суровые самцы отворачивались, смахивали украдкой слезу.

Первое исполнение в караоке стало и последним: владелец лучшего в Абрикосовке летнего ресторанчика услышал, примчался и, не слушая возражений, увел Яна с собой.

Так что весь сезон (с середины июня до конца сентября) он вел, к вящему неудовольствию мамы, богемный образ жизни. Возвращался с работы на рассвете. Завтракал сильно после полудня. После четырех, когда начинала спадать жара, гонял на мопеде на дикий пляж. А к восьми вечера (уже пешком, потому как сложно ресторанному певцу удержаться без алкоголя) снова отправлялся петь про «Владимирский централ» и «Лунного кота».

Зарплату владелец ему платил символическую, но «заказать песенку» даже тогда стоило сто рублей (иногда наставляли: «Чтоб пел с душой!» — и давали гораздо больше). Так что Ян не сомневался: зиму он проведет как все успешно вписавшиеся в курортный бизнес — в неспешной праздности.

Но когда наступил сентябрь и сезон стал понемногу затухать, к нему подошел Петр Андреевич. Был он директором местной школы и в ресторанчик летом пару раз захаживал — за почетным столиком, под трепет официантов, отмечал какие-то даты.

На аксакала директор не тянул (не больше полтинника), но ко всем обращался на «ты». И имена укорачивал до детско-ласкательных — в школе, вероятно, привык.

Сейчас спросил:

— Янчик, ты что заканчивал?

Певец к концу вечера успел принять три «разогрева», поэтому настроен был благодушно.

— Как все. Метил в Консерву, пристанище нашел в Ипполитова-Иванова[18].

— И диплом имеется? — оживился.

— О да. Могу преподавать фортепиано. Не желаете?

— Янчик, брат, выручи, а? Музычка, гадина такая, еще зимой дите нагуляла — и молчок. Летом ховалась где-то, ни разу не пересекались. А сейчас является: пузо на нос лезет. И где мне теперь новую брать?

— Петр Андреич, — расхохотался, — вы давно «Окно в Париж»[19] смотрели? Я сильно похож на того, кто будет заниматься чепухой?

— Зарплата у нас в школе в районе трех, но я тебе пять платить буду. За то, что в положение вошел.

— О да! Буду копить на «Мерседес».

— На «Мерседес» вряд ли, зато со скуки не сдохнешь. Ты ведь давно из Абрикосовки усвистал — поди, не помнишь, какая здесь зимой тоска.

процитировал усмешливо.

— Вот именно, — серьезно парировал директор. — Видел я таких: за одно межсезонье от бытового пьянства сразу на вторую стадию алкоголизма. А тут хоть делом займешься. Загрузка у учителя музыки небольшая. С бюрократией, планами учебными прессовать не буду. Хоть Децла с детишками проходи.

Конечно, Ян категорически отказался.

Но о разговоре с директором по глупости упомянул матушке. И началось. «Да Петр Андреич у нас в поселке — царь и бог, с губернатором края в бане парится, в школе у него все, вплоть до нянечки, как сыр в масле. И заказы дают, будешь хоть продукты нормальные в дом приносить».

Когда первую атаку отбил, родительница начала с другого бока подъезжать. Больная она тяжко, ее и в Геленджик надо будет возить на процедуры, пока межсезонье, и в Краснодар на консультации со светилами, очень хорошо, что ты, сы'на, свободен.

Перспектива, понятное дело, не вдохновляющая.

Да и Петр Андреич не отстает. Однажды заехал, без возражений запихал в служебную «Волгу». Ян веселился: «Трудовую все равно не отдам, хоть пытайте».

— Дурень, — усмехнулся директор.

В школе повел не в отдел кадров — в актовый зал. А там на сцене четверо подростков возятся — с неплохим, надо сказать, арсеналом. Акустическая гитара, бас, синтезатор, барабаны, колонки.

Петр Андреич царственно махнул:

— Давайте, парни, вдарьте от души.

Ян ждал какого-нибудь Газманова, но нет — исполнили «Сказочную тайгу» «Агаты Кристи». Причем неплохо — само получилось, что начал ногой ритм отбивать. Директор заметил, продолжил искушать: