Все следующее утро Иван Никитич просидел, запершись в своем кабинете и обдумывая события прошедших дней. Он исписал несколько листов, покрыв их не только буквами, но и непонятными постороннему наблюдателю – буде таковой случился бы –схематическими рисунками, состоявшими из стрелочек, сокращений, восклицательных и вопросительных знаков. Наконец, он встал, отыскал на полке замызганный сборник своих рассказов, принадлежавший когда-то Петру Порфирьевичу Карпухину, достал из ящика стола его письмо, адресованное Кат. Вл. Добытковой, вложил его в книжицу и отправился на поиски извозчика.

Дорогой он был все также погружен в размышления и иногда даже принимался бормотать что-то себе под нос, несколько настораживая таким поведением своего возницу, который все оборачивался, чтобы справиться, не с ним ли заговаривает барин.

Докатив до усадьбы Добытковых, Купря расплатился с извозчиком и постучал. Горничная провела его на второй этаж, объявив к удивлению гостя, что Катерина Власьевна уже давно его дожидается.

Купчиха приняла писателя в своей комнате, где он уже бывал однажды в сопровождении Марьи Архиповны, пожелавшей под действием выпитой смородиновки признаться в том, что прочла страницу из дневника Катерины. Теперь двери в спальню были плотно прикрыты, Катерина Власьевна сидела у стола, спокойно сложив ладони на коленях. Справившись, не желает ли гость чаю – Иван Никитич, волнуясь, отказался – хозяйка предложила ему присесть в кресло подле себя так, чтобы ему открывался вид на озеро.

– Я знала, что после вчерашнего разговора кто-нибудь непременно пожелает задать мне дальнейшие вопросы, – призналась она, не дожидаясь, пока Иван Никитич объявит, для чего явился в усадьбу. – И догадывалась, что скорее всего, это будете вы, дорогой господин Купря. Наш любезный доктор слишком занят, чтобы вникать в чужие дела. Художник чрезвычайно сдержан и деликатен. Остается писатель. Так о чем вы пришли спросить меня, любезный Иван Никитич?

– Я, Катерина Власьевна, пришел с вами говорить о покойном Петре Порфирьевиче Карпухине. Вы знаете, я невольно оказался замешан в этом деле. И мне, действительно, некоторые вопросы не дают покоя. Вот давеча, когда мы были у вас в гостях, Георгий Савельевич рассказал, как волею случая к вам в руки попал «Черезболотинский листок» со статьей, обвинявшей меня в убийстве. По словам вашего сына, выходит, что скорее именно это известие, а вовсе не недоразумение, случившееся в семье из-за вашего письма, побудило вас вернуться с полдороги домой. В телефонном разговоре, о котором мне рассказал Борис Савельевич, вы даже упомянули, что беспокоитесь обо мне. Вынужден признать, что ваша забота не могла не удивить меня, ведь мы и знакомы-то с вами прежде не были.

– Что же вы хотите теперь от меня услышать? – тихо спросила Катерина Власьевна, не поднимая глаз на собеседника.

– Я… я долго думал об этом, – вздохнул Иван Никитич. – Вы прочли в газете, что незнакомый вам человек обвинен в убийстве. Будучи в дороге, вы не могли раздобыть других газет, ведь «Черезболотинский листок» выходит малым тиражом и продается только здесь, в нашем городишке. Так что новых номеров, вышедших следом, где было опубликовано опровержение той, первой статьи, а потом и сообщения о дальнейшем расследовании и признании смерти голубятника несчастным случаем, вы прочесть не имели возможности. Вы поспешили домой, желая, вероятно, принять участие в судьбе несправедливо обвиненного. Но почему?

– Я могла бы сейчас рассказать вам, дорогой Иван Никитич, что читала ваши чудесные рассказы, написанные с глубоким чувством, с любовью ко всякой божьей твари, с вниманием к милым повседневным мелочам, рассказы, дарящие веру в доброту и… и сказать, что я не могла поверить в то, что такой человек, как вы, способен совершить убийство. Но вы ведь не поверите мне?

– М-м… – неловко замялся Иван Никитич. – Я не должен поверить в то, что мои рассказы так хороши, как вы сейчас говорите, или скорее в то, что это было вашим единственным поводом верить в мою невиновность?

– Полноте, Иван Никитич, – в голосе купчихи прозвучали решительные и даже властные нотки. – Вы давно догадались, что я примчалась сюда лишь потому, что точно знала, что случилось тем вечером на голубятне у Карпухина, и поэтому была полностью уверена в вашей непричастности к делу.

– Я не догадался, но вот Лидия Прокофьевна, моя жена…

– Ах вот как? Что ж, я вчера сразу поняла, что она умная женщина. Не так, как бывают умны те, кто прочел много книг, а как те люди, что тихо и внимательно наблюдают за течением жизни, запоминают и учатся делать верные выводы.

– Я ей передам, – все еще не выходя из растерянности, отвечал Иван Никитич. – Передам непременно ваше лестное о ней суждение. Так все же… стало быть, вам известно, что случилось с Карпухиным? Наш пристав ведь считал поначалу, что это был просто несчастный случай. Что Карпухин, выпив вина, поскользнулся на мокрых бревнах, не удержался и сорвался с голубятни.

Катерина Власьевна погрузилась в молчание. Она сидела, глядя в окно на даль озера, совершенно захваченная своими мыслями и лишь иногда вздыхая.

– Катерина Власьевна, а я ведь пришел повиниться перед вами, – проговорил Купря и достал из кармана синюю книжицу. – Я хотел показать вам вот эту вещь.

– Вы как будто отыскали ее в выгребной яме, – невольно поморщилась Добыткова, бросив взгляд на книгу и не пожелав протянуть руку и взять ее. – Да это ведь ваши собственные рассказы, Иван Никитич! Что же вы так затерли бедное изданьице?

– Я взял эту книгу в доме Карпухина, – рассказал Купря. – Ненароком, точнее сказать, поддавшись минутному порыву. В то утро я пришел к Петру Порфирьевичу, чтобы расспросить, как обустроить у себя в доме голубятню. Мы накануне с ним договорились, и поэтому я постучал и вошел к нему в комнаты. Я услышал, что там кто-то как будто есть. Но оказалось, что это шумела пара голубей, посаженных в клетку. На столе я заметил книгу с чайной чашкой, поставленной прямо поверх раскрытых страниц. Я такого, знаете, терпеть не могу, когда что-то из еды поверх книги кладут. А тут смотрю, книга-то не какая-нибудь, а самая что ни есть моя, моего авторства. Тут я разозлился, да и сунул ее в карман. А потом уж вышел на двор и нашел Карпухина. Со свернутой, прошу меня простить, шеей. Мне бы вернуть книжицу в дом, но я поначалу совершенно про нее позабыл. А там и полиция уже набежала, да еще и господин Ивлин… Одним словом, я ее так и не вернул покойнику. Принес домой, открыл, а в ней письмо.

Иван Никитич пролистал сборник, нашел заложенный между страниц конверт и протянул его Катерине Власьевне. Она, поколебавшись, взяла его, но не сделала и попытки открыть, а просто положила на стол.

– Вы не хотите узнать, что в этом письме? – удивился Иван Никитич.

– Мне известно его содержание, – сухо ответила купчиха. – Это уже четвертое такое письмо. А вы? Скажите честно, вы вскрывали конверт?

Она бросила пытливый взгляд на своего собеседника. Иван Никитич потупился и сознался:

– Не стану отпираться. Поначалу я хотел вручить письмо вам, ведь адресат со всей точностью был указан на конверте. Но, оказавшись на следующий день у вас в усадьбе, я узнал о вашем странном, поспешном отъезде. Я не был уверен, должен ли я передать письмо Борису Савельевичу, вашему сыну. Подумывал отнести конверт в полицию, ведь его автор погиб. Потом оказалось, что при осмотре тела Петра Порфирьевича наш доктор нашел у него в руке обрывок письма или записки. Чернила все расплылись, но Льву Аркадьевичу показалось любопытным разгадать этот ребус. Сложив уцелевшие буквы, он стал подозревать, что записка была адресована вам или касалась вас. А потом этот обрывок оказался украден. Кто-то не поленился влезть через окно в кабинет Самойлова, чтобы уничтожить остатки этого письма. Я поначалу думал, что это Ивлин охотится за сплетнями.

Катерина Власьевна покачала головой.

– Я получила три таких письма от Карпухина, – сказал она, теперь уже не пряча глаз и открыто глядя на писателя. – После первого я отправилась к нему домой, чтобы обсудить его нелепые требования. Сначала он выговаривал мне за то, что я давно позорю имя купцов Добытковых перед всем городом: вместо того, чтобы передать фабрику в мужские руки, при двух взрослых сыновьях сама веду дела. Да еще надумала на старости лет брать уроки живописи. Он говорил, что мне давно пора нянчить внуков и думать о душе. Упрекал меня и в том, что я мол своей волей держу при себе троих своих взрослых детей, не давая им жениться или выйти замуж и зажить своим умом. Этакой властной и жадной самодуркой меня выставлял. Потом он перешел к главному пункту обвинения. Как-то ему стало известно, что у меня гостит художник Девинье. И кто он на самом деле такой. Но только Карпухин не счел мой розыгрыш забавным. Уж не знаю, когда он узнал секрет господина Девинье. Этот Карпухин, помнится, весной приходил как-то и предлагал купить у него породистых птиц. Но у меня в усадьбе нет голубятни. Борис, кажется, поначалу увлекся идеей обустроить ее, но Карпухин показал себя брюзгой, и скоро покупка птиц стала представляться нам всем чем-то неприятным. Голубятник приходил три или четыре раза. Может, тогда-то он и увидел Фернана Девинье, а, может, заметил его в лавке или на Покровской улице и обо всем догадался. Я знаю только, что он принялся следить за мной и сделал некоторые записи, которые могли уличить меня в том, что это переодевание имело место быть.

Знаете, Иван Никитич, ведь мне, по моей наивности, которая, строго говоря, не так уж свойственна моему характеру, все еще казалось, что ничего страшного в моем розыгрыше нет. Но Карпухин повернул дело под таким мерзким углом, о каком я и не думала. Он вообразил, что к переодеванию меня побуждали плотские фантазии, кои я и удовлетворяла… Впрочем, у меня нет желания пересказывать вам эти его домыслы. Вы писатель и сами можете пофантазировать на эти темы, если пожелаете. Этот негодяй вполне понимал, что ему и доказательства не нужны. Достаточно пустить слух, и репутации семьи Добытковых будет нанесен серьезный урон. Честное имя для члена купеческого сословия дороже любых денег. Я должна была думать о том, что в скором будущем Георгий и Борис возьмут на себя управление делами, о том, что Танечке нужно найти хорошую партию. Мой апрельский розыгрыш мог обернуться для нас большой бедой.

– О да, теперь я понимаю это, – с ужасом отозвался Иван Никитич. – Но каков же мерзавец был этот Карпухин! Не принято, конечно, так говорить о покойнике, но, узнав все обстоятельства сложно дать ему другую характеристику. Стало быть, осознав ваше положение, вы тогда…

– Меня трясло от возмущения и от омерзения, которое вызывал у меня этот человек, – продолжала говорить Катерина Власьевна. – Я просила его одуматься. Сказала, чтобы о деньгах он и не мечтал, потому как ни в чем предосудительном я не замешана. Но я уже понимала, что этот человек способен погубить доброе имя нашей семьи. Я стала искать выход и тут вспомнила о своей мечте отправиться в путешествие. Я подумала, что, если уеду, то все скоро забудется и кошмар закончится. Я стала готовить документы о передаче дел и наследства своим детям. Прошла неделя, и я получила второе письмо от Карпухина. На этот раз я не нашла в себе сил видеть этого человека и написала ему ответ, в котором уведомила, что покидаю город. Я потребовала оставить мою семью в покое и заверила его, что ни копейки он от нас не получит. Тем временем мысль об отъезде полностью захватила меня, я точно знала, куда я отправлюсь в первую очередь. Я рассказывала уже вам давеча, как мечтала о паломничестве в сад Клода Моне. Вам не доводилось видеть его картины?

– Признаться, нет.

– Впрочем, у всех разный художественный вкус. Я не могу обещать вам, что и на вас его полотна произведут такое же сильное впечатление, как на меня. Я буквально заболела желанием увидеть эти кувшинки на пруду. Стоять на мостике под лиловыми гроздьями глицинии. Вдохнуть запахи тюльпанов, ирисов и маков. Говорят, от Парижа можно доехать туда всего за два часа. И я непременно поеду туда! – проговорила Катерина Власьевна и позволила себе улыбнуться.

– Но что же сделал Карпухин? Он ведь так и не отступился? – спросил Иван Никитич, хотя и сам знал, что шантажист не перестал писать своих паскудных писем и по-прежнему требовал денег за молчание.

– Он прислал мне еще одно письмо. А у меня уже и билеты были куплены на поезд. Я не планировала ехать так, как вышло потом, попрощавшись одним письмом. Я тянула с разговором о своем путешествии до последнего. Не хотела, чтобы меня отговаривали.

Марья взялась бы причитать, рассказывать об инфекциях и прочих сложностях, поджидавших меня в пути, поминутно спрашивала бы, упаковала ли я в свой багаж теплые вещи, достаточно ли взяла с собой лекарств. В день отъезда она наверняка бы слегла, так что мне трудно было бы переступить через порог и оставить ее.

Татьяна бы завела песнь о том, что хотела бы и она поехать куда-нибудь в столицу и там встретить достойного молодого человека. Я стала бы чувствовать вину, что еду за новыми впечатлениями, а дочь не беру с собой, оставляю ее скучать в Черезболотинске.

Борис замучил бы меня вопросами о том, как ему быть, если на фабрике случится то или другое происшествие. И перед ним я выходила бы виноватой в том, что оставляю его без помощи и совета.

Только Георгий знал о моем отъезде заранее.

За всеми этими хлопотами я почти совершенно забыла о шантажисте и надеялась в глубине души, что и он отступился от своих намерений. И когда вдруг я снова получила от него письмо, то почувствовала, что не могу справиться с отвращением к этому человеку, к его грязному дому, к его птицам, которые тоже стали мне неприятны из-за их умения с такой готовностью и совершенно бездумно разносить чужие письма. Хотя, к слову сказать, карпухинские голуби не были этому обучены.

– И вы пошли туда и убили его? – выдохнул еле слышно Иван Никитич.

– Моя вина как раз в том, что я не пошла к Карпухину в тот злосчастный вечер. Если бы я была там, то голубятник был бы сейчас жив.

– Я, признаться, не понимаю.

– Я не совладала с собой, не справилась со своим страхом. Да, Иван Никитич, я боялась голубятника, боялась, что он вместе с Ивлиным предаст огласке то, что я делала, и что до поры до времени считала невинной забавой. Что молва быстро разнесет это по городу, а там и до Петербурга дойдут сплетни.

– Как это ужасно! – искренне воскликнул Иван Никитич. – Как ужасно и несправедливо, что чужие грязные слова и пустые домыслы могут так повлиять на жизнь человека! Вселить страх даже в того, кто не знает за собой никакой вины.

– Именно страх заставил меня совершить роковую ошибку, – Катерина Власьевна говорила негромко, владея голосом, но скорбно вздрагивающие брови и уголки губ выдавали ее волнение и раскаяние. – Как вы правы, когда говорите о силе влияния других людей на нас. Если бы вы только знали… Если бы вы знали, как я виню себя. Мне хочется, Иван Никитич, чтобы вы поняли меня. Я вряд ли кому-то на свете еще отважусь рассказать эту историю. Я и сама силилась понять, как так случилось, что я, умея управляться с фабрикой и лавками, с хозяйством и детьми, испугалась принять на себя ответственность и бежала от приключившейся беды, вместо того, чтобы взяться за ее решение.

Катерина Власьевна замолчала, и Иван Никитич больше не поторапливал ее рассказа. Она покачала головой и проговорила:

– Сколько страха он поселил в нас, во мне и в детях. Кажется, этого страха нам не изжить до смерти.

– «…и в детях»? – переспросил Иван Никитич. – Но разве они знали о Карпухине?

– О Карпухине? Нет, я говорю о Савелии. О моем муже.

– О вашем муже? Но позвольте, разве он… Я полагал, что его давно уже нет в живых! – воскликнул писатель.

– Все верно. Уже одиннадцать лет я вдовствую. Но этот жестокий человек все еще как будто стоит надо мной с поднятым кулаком, готовый ударить или осадить грубым словом, жестокой насмешкой. Вы скажете, что такое случается во многих семьях. Что ж, это горькая правда. Но жестокость пускает свои ростки, как ядовитый сорняк. Порой мне кажется, что теперь я живу свободно и радостно, но вот случилась беда, и я снова, как побитая собака, поджала хвост и заскулила от страха, вместо того, чтобы цапнуть обидчика. Зубы-то у меня теперь имеются. Это Савелий учил меня страху. Всех в доме, да и на фабрике. Каждым в этой семье управляет страх. Вы не замечали, Иван Никитич? Мы только по-разному справляемся с ним. Марья прячется в своих болезнях. Георгий все поднимает на смех, превращает в шутку. Борис не принимает сам никаких решений. Танечка тоже не желает сделать шага во взрослую жизнь. Разве станет она мечтать о семейном счастье, вспоминая о том, как ее матери жилось при жестоком муже? Да, Иван Никитич, я испугалась и повела себя, как дитя, которое ищет заступничества у других, у тех, кто кажется сильнее. Я решила переложить решение своей беды на чужие плечи. Я должна была сама говорить с шантажистом, тем более, что за мной не было никакого преступления, никакой вины. Но я не нашла в себе сил снова выслушивать его мерзкие упреки. Я обратилась за помощью.

– Вы пошли в полицию? Но пристав ни словом не упоминал…

– Нет, в полицию я не пошла.

– Но к кому же вы тогда обратились?

– К нашему управляющему.

– К Осипу Петровичу?

– Да, к нему. Осипа я знаю с того дня, как вошла в дом Добытковых. Он всегда был правой рукой моего мужа. Я знала, что Савелий отдавал ему подчас жестокие распоряжения. Он был скор на расправу и всегда мог полагаться на Осипа. Тот тогда был молод, силен и предан своему барину почти по-собачьи. После смерти Савелия я хотела выгнать Осипа, но тот бухнулся мне в ноги, просил оставить его, говорил, что нет у него другой жизни, кроме как при Добытковых. Он, и правда, вырос тут, а родни не имел. И тогда я подумала, что, и правда, было бы несправедливо обвинять его в жестокости, ведь он всего лишь выполнял поручения Савелия. Быть может, он и не знал, как вести себя иначе, не распуская кулаков. Я оставила его управляющим в этой усадьбе, но прежде заставила поклясться, что он впредь ни на кого не поднимет ни голоса, ни руки. Уж не знаю, всегда ли он сдерживал свой нрав. Во всяком случае, я за ним греха не видела, а остальная прислуга не жаловалась. Осип знал о моем маскараде. Я сочла возможным рассказать ему о и шантажисте. Он вызвался поговорить с голубятником. И поначалу я была рада. Рада тому, что не придется делать этого самой. И рада тому, что Осип – я была уверена! – благодаря своему крутому нраву, как никто другой, сумел бы раз и навсегда вразумить негодяя.

– И что же случилось? – глупо спросил Иван Никитич. – Ах да! То есть, конечно. Я просто в том смысле хотел спросить…

Катерина Власьевна повернулась к столу, открыла запертый на ключ ящик и передала писателю незапечатанный конверт.

– Это письмо я передам своему душеприказчику и велю хранить пятьдесят лет, а по истечение этого срока сжечь, ежели за эти годы никто к делу о смерти голубятника не будет привлечен. Тогда уже не останется в живых никого из причастных, и дело Карпухина, надо думать, всеми забудется. Прочтите.

Иван Никитич развернул исписанный неловким почерком лист и прочитал:

«Будучи в здравом уме и трезвой памяти я, Семенов Осип Петрович, хочу сделать признание своей вины в смерти Петра Порфирьевича Карпухина, произошедшей 26 августа 1900 года в городе Черезболотинске на Луговой улице, в собственном его доме, на голубятне.

Выше поименованный Карпухин взял в привычку оговаривать честных граждан, адресуя им охальные письма и требуя денег за молчание. Нарочно скажу: письма содержали не правдивые сведения, один лишь оговор. Я пришел к Карпухину, имея целью говорить с ним, чтобы он эту свою дурную привычку оставил. Карпухин же, сидя у себя на голубятне, говорить со мной и даже спускаться отказался, требуя денег и угрожая. Тогда я сам поднялся к нему наверх, причем Карпухин кидал в меня птичьим кормом, пометом и соломою. Поднявшись на голубятню, я, не намереваясь и пальцем никого трогать, завел разговор о том, что не пристало оговаривать своих соседей, не имея никаких доказательств вины. На это Карпухин достал из кармана исписанные листы и принялся их показывать. Из этих листов следовало, что он следил за некоторыми жителями нашего города и записывал за ними. Я попытался отобрать записки у Карпухина. Он противился их отдавать. Затем же, вопреки моим благим намерениям, а только лишь в результате несчастного случая, Карпухин поскользнулся, не удержал равновесия и упал с голубятни. Я поспешил ему на помощь, но тот упал таким манером, что помочь ему уже никак не было возможно. Свидетельствую, что был очевидцем падения, произошедшего по несчастному стечению обстоятельств. Ежели кто будет обвинен в убийстве означенного Петра Порфирьевича Карпухина, жителя Черезболотинска, то обязуюсь явиться в полицейский участок и свидетельствовать, что никто другой к смерти означенного человека не имел касательства. Собственноручно записано Семеновым Осипом Петровичем и заверено в присутствии двух свидетелей: купчихи первой гильдии Добытковой Катерины Власьевны и ее горничной Спиридоновой Дарьи»

– Так, значит, это Осип хотел отобрать листки и, не желая того, столкнул Карпухина вниз… – задумчиво проговорил Иван Никитич, возвращая признание Катерине Власьевне.

– Я искренне надеюсь, что у Осипа не было намерения убивать голубятника, – кивнула она. – Но вспоминая, как они с Савелием, чуть что было не по их слову, наказывали каждого, кто под руку подвернется, скорой расправой, уверена, что он мог прибегнуть к насилию. Потому и виню себя, что испугалась и не пошла говорить с Карпухиным сама. Осип же, поняв, что произошло, и что Карпухин мертв, явился ко мне и в тот же вечер честно все рассказал. Я… Боже мой! Я была в полном ужасе! Не знала, что делать. Осип сразу сказал мне: найдут Карпухина и бутылку дурного вина, что была у него на голубятне, поймут, что он оступился с пьяных глаз, да и допытываться более не станут. Я поначалу согласилась. Но потом, когда Осип ушел уже к себе, стала сомневаться. Места себе не находила. Стала думать, а что если Карпухин еще жив? Наконец, я совсем извелась и решила пойти посмотреть. Как купчиха Добыткова я не могла поздним вечером отправиться в город пешком и явиться на улицу, где назавтра нашли бы покойника. Я переоделась в мужской костюм Девинье.

– Вы ходили к дому Карпухина? В тот самый вечер? – не поверил Иван Никитич, тотчас представляя себя на месте Добытковой и сомневаясь, что осмелился бы отправиться в сумерках один через поля к месту, где лежит мертвец. – А ведь точно! Пристав говорил, что одна женщина видела на Луговой странного пешехода, похожего по описанию на француза.

– Я должна была убедиться в том, что голубятник, действительно, умер и что ему уже ничем нельзя помочь. Была у меня и другая мысль: точно ли Осип забрал у него все записки, которые могли бы указать на меня. Да, мне совестно признаваться, но я страшилась и того, что на утро их могли там найти. Так что мне пришлось самолично убедиться в том, что Карпухин при падении сломал себе шею. Как и в том, что Осип обыскал его и забрал все бумаги, которые были при нем. Когда я вернулась давеча из Риги, мне показали номер «Черезболотинского листка», в котором говорилось о том, что в бумагах покойного были найдены черновые записи этих писем. Но тогда, ночью, я не решилась зайти в дом, понадеявшись, что шантажист все свои сомнительные записки носил всегда при себе. Домой я вернулась в отчаянии, с тяжелым грузом вины на душе, не зная, что делать дальше. Здраво рассуждая, нужно было заявить с полицию. Но я так боялась, что имя Добытковых станет рядом с Карпухинским. Да и как бы я объяснила там, в полиции, откуда мне стало известно о смерти голубятника? Я не могла оставаться в доме, мне было душно и тесно. Я пошла на берег озера, чтобы иметь хоть глоток свежего воздуха. А, может, чтобы броситься в воду и покончить со всем разом. Вдруг я обнаружила, что на мне все еще костюм Девинье. Он стал мне ненавистен. С этим маскарадом нужно было покончить раз и навсегда. Я бросилась обратно в дом, отыскала спички, схватила в передней какой-то салоп и пошла опять на берег. Скинула мужское платье и надела салоп. Потом я попыталась развести огонь, чтобы спалить мужской костюм и главное парик и бороду. Оказалось, что разводить костер я не мастерица. К тому же начинался дождь. Мне удалось подпалить парик, остатки бороды вырвало ветром из моих рук и в темноте я уже не смогла найти их среди травы. Одежду мне пришлось бросить просто на берегу. Я понадеялась, что ее кто-нибудь быстро приберет к рукам. Дождь хлестал уже с такой силой, что я едва дошла до дому. До рассвета я не могла ждать, написала то короткое прощальное письмо, которое мои домашние не смогли правильно истолковать, велела Осипу заложить коляску и бежала в Петербург той же ночью. Осип Петрович отвез меня, а сам вернулся в усадьбу.

– А записка? Тот обрывок, который нашел Лев Аркадьевич? Кто и зачем выкрал его у доктора?

– Когда тут были полицейские, которые искали на озере утопленника, один из них рассказал, что доктор Самойлов, осматривая тело, нашел в кулаке покойника обрывок письма, и теперь взял его, чтобы разобрать, что там написано. Осип слышал этот разговор и решил выкрасть этот клочок. Я только по возвращении узнала об этом. Осип сам мне сказал.

Катерина Власьевна низко опустила голову и замолчала. В доме тоже было тихо, он словно разделял скорбь хозяйки по всему произошедшему.

– А что теперь будет с Осипом Петровичем? – решился наконец нарушить тишину Иван Никиктич.

– Я не могла бы оставить его служить в доме, зная, что он сделал, пусть даже и без умысла. Он, надо полагать, рассудил также. А, может, побоялся, что я отнесу его признательную записку в полицию. По ней он выходит не убийцей, а виновником несчастного случая. Но как знать, что рассудили бы в суде. Недаром в народе говорят: от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Осип выбрал суму. Еще вчера вечером мне сказали, что он пропал из усадьбы, забрав все свои вещи. Сбежал. Куда он мог податься, я ума не приложу, ведь родни у него никакой не было. Впрочем, я не стану его искать. Я и перед ним чувствую себя виноватой. Надеюсь, он смог скопить себе на старость за время службы в нашем доме. Да и я перед отъездом оставила ему некоторую сумму. Не как вознаграждение за то, что он совершил – вы этого не подумайте. Но он ведь всю жизнь служил Добытковым. Служил верой, но не всегда правдой.

– А вы? Что вы теперь будете делать?

– Я тоже уеду. Надолго ли, я не загадываю. Надеюсь только, что Борис займется, наконец, делами фабрики без оглядки на мое суждение. Танюша, даст Бог, встретит достойного жениха. Марья станет вести хозяйство в усадьбе. А вы…

– Я?

– Вы, Иван Никитич, обещайте мне, что никогда не напишете об этом случае.

– Я… Что ж, воля ваша. А ведь какой сюжет! Сколько тайн, мистификаций и даже убийство… Впрочем, криминальных романов я не пишу.