— Лара! Лара! Что с тобой?

Девочка вся дрожит, лицо белеет, потом краснеет. Она валится на пол и сворачивается в клубочек.

— Лара! Ответь мне.

Но она начинает кричать — пронзительный звук рвет барабанные перепонки, как в ту ночь, когда я назвала ее по имени, когда я назвала ее Келли.

В этот раз я не зову ни Септу, ни Ксандера. Я не позволю им насильно успокаивать ее, пеленать ее разум и дух смирительной рубашкой. Нет.

В ее ауре, когда я мягко и осторожно проникаю в ее сознание, черной рябью колышется боль. «Лара, я могу тебе помочь?»

«Я НЕ ЛАРА!»

«А кто ты?»

«КЕЛЛИ, Я КЕЛЛИ!» Теперь она выкрикивает свое имя снова и снова, и я вижу то, что она видит, что чувствует, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не отшатнуться от ужаса и страха.

Неужели в этот раз приступ вызвала свеча Анны?

Она пылает, горит, как горела я, когда едва не умерла…

И именно так умерла Дженна — в первый раз. Когда ее исцеляли огнем.

Неужели Келли слышала об этом, а потом каким-то образом вообразила? Да нет, не может быть, чтобы дело было только в этом.

Это и есть Дженна, это ее воспоминание, то, которым она поделилась со мной когда-то. Как воспоминание Дженны может быть у Келли? Как такое возможно?

Келли перестает кричать и обмякает.

— Дженна? — шепчет она вслух… неужели услышала мои мысли, когда я контактировала с ней, пытаясь помочь? — Дженна, — шепчет она снова. — Это была Дженна, так ее звали. Часть меня умерла вместе с ней.

Келли выныривает из воспоминания, или сна, или что там это было, и плачет — не тихонько, а навзрыд, с горькими всхлипами, которые разрывают мне душу. Я обнимаю ее и легонько покачиваю.

— Ш-ш, ш-ш, Лара, я с тобой, никто тебя не обидит.

— Я Келли, — бормочет она между всхлипами и качает головой.

— Хорошо. Келли. Тебе ничто не грозит, пока я здесь, обещаю.

Но на самом деле я не знаю, смогу ли сдержать обещание. Анна сказала, что в лесу, ниже поселка, началась эпидемия, и там умирают люди. Теперь, когда нет Дженны, которая распространяла ее везде и повсюду, она может передаваться только непосредственно от человека к человеку, но ведь они так близко. Подвергалась ли Келли инфекции раньше? Девяносто пять процентов людей умирают, всего пять невосприимчивы, и очень, очень мало таких, как я, которые заболевают, но выживают.

По силам ли мне защитить ее от этого?

Выплакав все слезы, а с ними и все силы, Келли наконец позволяет мне отвести ее к кровати и почти мгновенно проваливается в сон, продолжая сжимать мою руку в своей. Я все жду, что кто-нибудь придет узнать, в чем дело, но никто не приходит.

Наблюдаю за спящей и не спешу высвободить руку, чтобы не потревожить ее.

Почему Келли переживает смерть Дженны как свою собственную? Как такое возможно? Она была там, я знаю, потому что все детали в точности такие, как в воспоминаниях Дженны, которыми она со мной поделилась. И Келли сказала, что часть ее умерла с Дженной?

Не могу придумать этому никакого разумного объяснения.

Но этой тайне придется пока подождать.

Я простираю сознание к лесам и дальше: птицы, животные, любые глаза, через которые можно увидеть свидетельства эпидемии, о которых говорила Анна. В душе еще теплится надежда, что может быть, она ошиблась. Может быть, у них обычный грипп или какая-нибудь другая болезнь.

Но проходит совсем немного времени, и я нахожу крысу, обнюхивающую тело. Мертвое тело. Смерть несомненно наступила от эпидемии: в широко открытых застывших глазах — кровь. А затем я вижу и других, больных и умирающих прямо сейчас.

Эпидемия никогда раньше не добиралась до этого места. Члены общины не обладают иммунитетом. Они не защищены.

А Келли?

Я устанавливаю мысленный контакт с Ксандером, и в мои мысли просачивается паника.