Узкое пламя мерцает и колышется, манит меня вперед, приглашает забраться в постель. Мне так страшно, но я делаю шаг навстречу. Покой здесь. Покой, покой…

Вокруг меня кружевные занавески, словно кровать принцессы. Я отбрасываю их в сторону. Постель такая мягкая и теплая, так отчего же мне так холодно? Надо бежать, я знаю, но нет сил сопротивляться. Покой, покой…

Я опускаюсь, ложусь. Занавески смыкаются вокруг. Свеча, что манила меня, тут, как и другие, и они отбрасывают тонкие круги света в темноте. Занавески слегка колышутся, когда я закрываю глаза. Покой, покой…

Но все это ложь, ловушка. Я не могу открыть глаза, но все равно вижу: от пламени свечей загораются края занавесок, покрывало. Огонь быстро пожирает ткань.

Эта мягкая постель — погребальный костер: то, что предназначено для мертвых, не для живых. Но я еще жива, я дышу.

Едва-едва.

Жар и боль настолько сильные, что я кричу.

Потом оказывается, что крик настоящий, но это не мой голос — и он не у меня в ушах, он в голове. Усталость гнетет так, будто я придавлена горой, и приходится заставить себя пошевелиться.

Я чувствую запах дыма.

Вылезаю из постели, иду в переднюю. Иона стоит у открытой двери и держится за косяк, словно упадет, если отпустит его. Келли тоже выходит из своей спальни.

Иона поворачивается.

— Там пожар, — говорит она почти шепотом. — Я вижу сияние… цвета. И вокруг звезд? — Трепет рябью пробегает по ее ауре. Она еще не понимает, что реально, а что нет; не сознает, что видит мир глазами выжившего.

Но сейчас я не могу ей помочь.

— Жди здесь, — говорю я Ионе. Вместе с Келли мы бежим через общину. Горит дом. Другие члены общины уже здесь, передают ведра с водой по цепочке. Но все тщетно. Единственное, что они могут сделать, это не дать огню перекинуться на деревья и дома вокруг.

Это дом Септы.

Я мысленно ищу ее, зову, потом зову вслух.

Ксандер тоже, — но ничего.

Никакого ответа.

Ее хорошенькая кровать, как у принцессы.

Ее свечи.

Ее погребальный костер.