1760 год

Экс в Савойе – это отвратительное место, куда минеральные воды привлекают к концу лета хорошее общество – обстоятельство, дотоле мне неизвестное. Я спокойно отобедал и собирался уже ехать далее в Шамбери, как вдруг в зале появилась толпа людей, привлекших мое внимание своей веселостью. Я разглядывал их и лишь наклонением головы отвечал на поклоны некоторых. По разговорам я вскоре понял, что все они приехали сюда на воды. Ко мне подошел человек благородной и внушительной осанки и с отменной вежливостью спросил, не направляюсь ли я в Турин. Я ответствовал, что еду в Марсель.

Подали обед, и все сели за стол. Я приметил нескольких весьма милых дам, а также кавалеров, походивших на их супругов или любовников. Мне показалось, что здесь можно будет развлечься, поскольку все говорили по-французски с непринужденностью лучшего общества, и я понял, что ежели мне предложат остаться, то вряд ли сумею отказать, по крайней мере на один день.

Хоть я уже и отобедал, кучер не мог ехать ранее чем через час, а посему я счел уместным подойти к одной красивой даме и сделать ей комплимент по поводу благотворного действия экских вод, о чем свидетельствовал ее аппетит, возбуждавший желание следовать оказываемому примеру.

«Ловлю вас на слове, сударь, – с живостью отвечала она, мило улыбаясь, – извольте доказать это на деле».

Я уселся рядом, и она передала мне порядочный кусок только что поданного жаркого, который был съеден мною с такою легкостью, словно мне пришлось поститься несколько дней.

Кто-то из присутствующих заметил, будто я занял место аббата, но ему возразили, что аббат уехал полчаса назад. «Как – уехал? – вмешался в разговор третий. – Ведь он собирался пробыть здесь неделю». После этих слов собеседники понизили тон и перешли на шепот. Отъезд какого-то аббата не представлял для меня ни малейшего интереса, и я продолжал есть и разговаривать. Стоявший за моим стулом Дюк подал шампанское, которое я предложил даме, и она не отказалась. Тогда все общество также потребовало шампанского. Видя, что соседка моя становится все веселее и веселее, я принялся напевать ей любезности и спросил, всегда ли она относится с таким недоверием к тем, кто хочет оказать ей внимание. «Но их столь много, что всегда находятся такие, ради которых не стоит беспокоиться!» – последовал ответ. Эта красивая и остроумная женщина пришлась мне по вкусу, и я искал подходящий предлог, дабы отсрочить свой отъезд. Случай и на этот раз помог мне самым лучшим образом.

– А ведь место освободилось весьма кстати, – заметила сидевшая рядом с моей красавицей дама.

– И вправду. Мой прежний сосед только наводил на меня скуку.

– А что, у него был дурной аппетит? – спросил я.

– Ба! У игроков аппетит на одни деньги.

– Как правило, да. Но вы обладаете исключительной способностью – я, к примеру, до знакомства с вами никогда не обедал дважды за один день.

– Это лишь ради оригинальности. Уверена, сегодня вы не притронетесь к ужину.

– Предлагаю пари.

– С удовольствием. Проигравший платит за ужин.

– Согласен.

Все захлопали в ладоши, а моя очаровательная соседка покраснела от удовольствия. Я тут же велел Дюку предупредить возницу, что не поеду ранее завтрашнего дня.

– Заказывать ужин буду я, – сказала мне дама.

– Разумеется, поскольку вам придется платить. Мое дело – есть не меньше вашего, и пари выиграно.

К концу обеда тот самый человек, который первым заговорил со мной, потребовал карты и составил небольшой банк фараона, как я того и ожидал. Он выложил перед собой двадцать пять пьемонтских пистолей[147] и некоторое количество серебра, дабы развлечь дам. Весь банк не превышал сорока луидоров. В первую талию я оставался зрителем и удостоверился, что банкомет играл вполне благородно.

Когда он приготовлялся ко второй талии, красавица спросила, почему я не играю. Я шепнул ей на ухо, что она лишила меня аппетита к деньгам, и за сей комплимент мне была подарена очаровательная улыбка.

После таковой декларации можно было начать игру, за две талии лишившую меня сорока луидоров. Когда я встал со своего места, банкомет весьма любезно посочувствовал моему невезению. Я отвечал, что это безделка, но не в моих принципах рисковать деньгами, превосходящими банк. Меня спросили, известен ли мне некий аббат Жильбер. «Я знал человека с таким именем в Париже. Это лионец, который задолжал мне свои уши. И я непременно отрежу их, где бы мы ни встретились». Спрашивающий ничего не ответил, равно как и остальные не сказали по сему поводу ни слова, из чего я заключил, что названный аббат и был тем самым, чье место я занял за столом. По-видимому, он заметил меня и поспешил спастись бегством. Это был мошенник, коего я принимал в своем загородном парижском доме и которому доверил кольцо, стоившее мне пять тысяч голландских флоринов[148]. На следующий же день после этого пройдоха скрылся.

Когда все вышли из-за стола, я спросил Дюка, хорошо ли нас поместили. «Отнюдь нет, извольте посмотреть сами», – отвечал он и проводил меня к находившейся в ста шагах гостинице, где я увидел комнату, единственным украшением которой были четыре старые стены. Все остальные номера оказались заняты. Я с горячностью пожаловался хозяину, но не услышал в ответ ничего утешительного: «Это все, что у меня осталось. Но я велю принести сюда хорошую кровать, стол и стулья».

Пришлось удовольствоваться предложенным за отсутствием лучшего.

– Ты будешь спать в моей комнате, – сказал я Дюку, – найди себе кровать и позаботься о багаже.

– А как вам понравился этот Жильбер, сударь? – спросил мой испанец. – Я узнал его слишком поздно, когда он уезжал, иначе не отказал бы себе в удовольствии взять его за воротник.

– Жаль, что тебе не удалось исполнить сие доброе намерение.

Едва я вышел из комнаты, как ко мне подошел некий человек и, учтиво поклонившись, сказал, что имеет честь быть моим соседом и готов сопровождать меня, если мне угодно осмотреть фонтан. Я согласился. Это был длинный как жердь мужчина лет пятидесяти, белокурый и когда-то, вероятно, очень красивый. Его утрированная вежливость должна была насторожить меня, однако мне хотелось поболтать с кем-нибудь и получить кое-какие сведения. По дороге он сообщил о тех особах, которых я уже видел, присовокупив, что никто из них не пользуется в Эксе водами.

– Лечусь один только я, у меня больная грудь, я худею день ото дня и, если не найдется никакого средства, долго не протяну.

– Значит, все эти господа приехали сюда затем, чтобы развлекаться?

– И еще, государь мой, ради игры. Это все записные игроки.

– Они французы?

– Нет, пьемонтцы и савояры, я здесь единственный француз.

– А из каких вы мест?

– Из Лотарингии. Мой отец – маркиз Дезармуаз, ему уже восемьдесят, но он не умирает только назло мне, потому что я женился против его воли и тем лишился наследства. Впрочем, я единственный сын, и, если сумею пережить отца, все достанется мне. Мой дом в Лионе, но жить там я не могу из-за своей старшей дочери, в которую, к несчастью, влюблен. Моя жена следит за нами так, что не остается никакой надежды.

– Это забавно. А без сего наблюдения, вы полагаете, дочь ваша пожалела бы своего влюбленного отца?

– Вполне возможно. Она меня любит, и у нее доброе сердце.

Этот человек, совершенно мне незнакомый и тем не менее говоривший с такой откровенностью, совсем не подумал, что слова его могут ужаснуть меня. Я даже приметил некоторое добродушие во всем этом разврате и посчитал таковую слабость заслуживающей если не прощения, то, во всяком случае, снисходительности.

– Однако, несмотря на жестокосердие вашего отца, живете вы довольно благополучно?

– Напротив, мне приходится очень тяжело. Я получаю пенсию от Департамента иностранных дел, которую полностью оставляю своей жене. Самому же приходится выкручиваться, путешествуя. Я в совершенстве знаю триктрак[149] и все коммерческие игры и выигрываю чаще, чем теряю. Только благодаря этому и можно существовать.

– Но знают ли все находящиеся здесь о том, что вы рассказали мне?

– Никто не остается в неведении. Да и зачем мне скрывать? Я человек чести, никого не обижаю, и к тому же у меня острая шпага.

– Не можете ли вы сказать, кто тот господин, который держал банк?

– Это известный Перкалье, маркиз де Прие, его вы могли бы знать в Венеции, где он был посланником. Тот, кто спросил у вас про аббата Жильбера, – кавалер Зероли, муж дамы, которая пригласила вас к ужину. Все остальные – графы, маркизы и бароны, каких повсюду можно встретить великое множество, и, конечно, все это записные игроки. Когда здесь проезжает какой-нибудь иностранец, они ловко завлекают его. Если он играет, ему трудно ускользнуть, потому что тут все заодно, как жулики на ярмарке. Берегитесь, они намереваются поживиться и за ваш счет.

К вечеру мы возвратились в гостиницу и застали всех игроков уже за картами. Ко мне подошел кавалер Зероли и предложил партию в фараон по сорок цехинов. Я согласился и к тому времени, когда подали ужин, остался без этих денег, впрочем совершенно не огорчившись. Мне нужно было бы уехать, но у меня не хватало решимости. Оставалось только обещать себе сугубое благоразумие и осторожность, что при наличии у меня больших денег в бумагах и золоте казалось не очень затруднительным.

Вскоре после ужина маркиз де Прие составил банк на триста цехинов. Я понял, что могу рассчитывать лишь на большой проигрыш и малую прибыль,– несомненно, будь у него наличные, он поставил бы в банк целую тысячу. Положив перед собой пятьдесят лисбоннинов[150], я скромно объявил, что, как только проиграю их, сразу же иду спать. В середине третьей талии я взял банк, и маркиз объявил, что ставит еще двести луидоров.

– Я охотно принял бы ваше предложение, если бы не решил уже ехать завтра утром на рассвете. – С этими словами я удалился.

На пути в комнату меня остановил Дезармуаз и спросил в долг двенадцать луидоров. Я ожидал чего-либо в этом роде и сразу же выложил деньги. Рассыпавшись в благодарностях, он сообщил, что мадам Зероли утверждала, будто задержит меня по крайней мере еще на день. Я улыбнулся и вызвал своего камердинера, чтобы спросить, предупрежден ли возница.

– В пять часов он будет у дверей.

– Превосходно, – вставил Дезармуаз, – но я готов биться об заклад, что вы не уедете.

Мы расстались. Я лег спать, смеясь в душе над этим предсказанием.

В пять часов утра пришел возница и объявил, что одна из лошадей заболела, поэтому ехать никак нельзя. Дезармуаз, очевидно, догадался о каких-то махинациях, но и теперь я лишь посмеялся, вытолкал возницу вон и послал своего камердинера потребовать в гостинице почтовых лошадей. Прибежал хозяин с уверениями, что у него ничего нет и нужно ждать до полудня, так как конюшню опустошил маркиз де Прие, пожелавший уехать в час ночи. Я ответил, что согласен ждать до двух часов и рассчитываю на его слово.

После этого я вышел и направился к фонтану, где уже собиралось все общество. Меня сразу окружили с выражениями удовольствия по поводу отложившегося отъезда. Я справился у кавалера Зероли о его супруге и получил ответ, что она еще в постели и с моей стороны было бы весьма любезно пойти поднять ее. Последовав его совету, я возвратился в гостиницу и без дальнейших церемоний вошел к мадам Зероли с уведомлением, что послан ее мужем.

– Вы, кажется, должны были уехать?

– Я отправляюсь в два часа.

Эта молодая женщина показалась мне в постели много аппетитнее, чем за столом. Я помог ей застегнуть корсет, и вид ее прелестей зажег меня. Однако же сопротивление превзошло мои ожидания. Я сел на постель и стал говорить о своих чувствах и о том отчаянии, в которое повергает меня невозможность доказать ей до своего отъезда искренность моих намерений.

– Но ведь только от вас зависит остаться, – возразила она со смехом.

– Тогда поддержите во мне надежду на вашу снисходительность, и я отложу отъезд еще на день.

– Вы слишком торопитесь. И пожалуйста, сидите спокойно.

Достаточно удовлетворенный тем, что она позволила мне, делая, как это обычно принято, вид, будто уступает силе, я был вынужден умерить свой пыл при появлении мужа, который имел достаточно предусмотрительности, чтобы мы заранее услышали его приход. Когда он пришел, жена обратилась к нему с самым невинным видом:

– Я убедила господина Казанову остаться здесь до послезавтра.

– Прекрасно, моя дорогая. Это весьма кстати, тем более за мной остался реванш.

При этих словах в его руках каким-то образом появились карты и, усевшись на постель с другой стороны, так что жена его служила подобием стола, он принялся сдавать.

Я не мог ни отступить, ни сосредоточиться на игре и проигрывал до тех пор, пока не объявили, что подан обед.

– Пожалуй, мне уже не успеть одеться, – заявила красавица, – и придется обедать в постели, конечно, если вы, господа, согласитесь составить мне компанию.

Как было отказаться? Муж пошел сделать необходимые распоряжения, и я, ободренный свежим проигрышем почти двадцати луидоров, приступил к мошеннице с ультиматумом, угрожая уехать сразу же после обеда, если она не пообещает еще до вечера осчастливить меня.

– Приходите завтра в девять утра, мы будем одни.

После сего, получив еще довольно существенное приложение к обещанному, я согласился остаться.

Мы отобедали у постели, и мадам изъявила желание встать. Я вышел, договорившись вернуться, чтобы развлечь ее игрой в пикет. Мне уже надо было восполнить содержимое кошелька.

Я покинул мою красавицу лишь в восемь часов, сославшись на головную боль. Все-таки я успел проиграть дюжину партий по луидору каждая. Прощаясь, я напомнил ей о данном обещании.

Утром Дезармуаз сообщил мне, что вся компания, не видя меня за ужином, изощрялась в догадках, куда бы я мог подеваться. Мадам Зероли принимала как должное подшучивания двух других дам и похвалялась, что может сколь угодно долго задержать меня в Эксе. В действительности же я был не то что влюблен, но, скорее всего, испытывал какое-то любопытство и к тому же чувствовал бы себя уязвленным, если бы мне пришлось уехать, ни разу не добившись полного обладания ею.

Ровно в девять часов, минута в минуту, я вошел к ней в комнату и увидел ее уже одетую. На мои упреки по этому поводу она отвечала, что не видит причины для моего недовольства. Рассердившись, я выпил чашечку шоколада, не сказав ей ни слова.

Потом она предложила мне реванш в пикет, однако я отказался, заявив, что из-за испорченного ею настроения буду играть лучше обычного, а выигрывать деньги у женщин не в моих правилах. С этими словами я встал, собираясь удалиться.

– Сделайте по крайней мере милость, проводите меня до фонтана.

– Ни в коем случае. Вы глубоко ошибаетесь, если принимаете меня за новичка. Я не испытываю ни малейшего желания делать вид, будто доволен, когда на самом деле к этому нет никакого резона. Вы можете приглашать к фонтану кого угодно. Прощайте, мадам.

Произнеся все это, я вышел, не обращая никакого внимания на ее попытки удержать меня.

У ворот мне встретился хозяин гостиницы, которому я сказал, что желаю непременно выехать в три часа. Красавица моя, сидевшая возле окна, легко могла слышать разговор. У фонтана кавалер сразу же спросил меня о своей жене, и я отвечал, что она осталась у себя в комнате. Через полчаса мадам Зероли появилась с каким-то незнакомцем и тут же как ни в чем не бывало подошла ко мне и взяла меня под руку. Я не мог оттолкнуть ее, не подвергая себя самым неприятным последствиям, но зато остался совершенно холоден. Посетовав на мою угрюмость, она сказала, будто хотела только испытать меня – если я и вправду влюблен, то должен еще раз отложить отъезд и выйти на следующий день к завтраку в восемь часов. С полнейшим спокойствием я ответил, что подумаю. Во время обеда я несколько раз совершенно серьезно напоминал о своем отъезде в три часа. Однако в глубине души мне хотелось найти предлог, чтобы остаться, и я дал уговорить себя занять место банкомета в вечернем фараоне.

Я достал все свои наличные деньги, и, когда на столе оказалось четыреста луидоров и еще почти шестьсот франков серебром, все заметно оживились.

– Господа, – обратился я к ним, – ровно в восемь я заканчиваю.

Кто-то возразил мне с улыбкой, что, может быть, банк и не продержится столь долго, однако я сделал вид, будто не понял намека. Было три часа. Я попросил Дезармуаза занять место крупье[151] и с наигранной неспешностью принялся раздавать карты. Собралось двадцать восемь участников, все записные игроки. Для каждой талии мне подавали новую колоду.

К пяти часам я уже проигрывал. Неожиданно послышался стук колес и объявили, что это трое англичан, едущих из Женевы и остановившихся переменить лошадей. Через минуту они уже входили в залу, и я приветствовал мистера Фокса с двумя приятелями. Мы составили партию в пятнадцать. Мой крупье подавал каждому из них тринадцать карт, и они решили ставить по десять луидоров, играя на две и три карты. Над моим банком нависла опасность взлететь на воздух. Тем не менее я сохранял спокойствие и даже подбадривал их, ибо надеялся на удачу. К третьей талии в кошельках у англичан уже ничего не осталось, и им подали лошадей.

Пока я мешал новую колоду, самый молодой из них вынул какую-то бумагу и показал своим спутникам.

– Не угодно ли, – обратился он ко мне, – поставить на любую карту стоимость этого векселя, не глядя на цифру?

– Охотно, если вы скажете, на какой банк он выписан и если его ценность не превышает всю имеющуюся наличность.

Бросив взгляд на лежавшее передо мной золото, англичанин ответил:

– Мой вексель на меньшую сумму, чем ваш банк. Он подлежит оплате у Запатты в Турине.

Я согласился. Он снял карты и поставил на туза. Оба его приятеля вошли с ним в долю. Я вытащил одну карту, потом другую. Туза не было. В руках у меня оставалось не более дюжины карт.

– Сударь, – обратился я к нему, – вы можете не играть.

– Нет, продолжайте.

Я снял еще две взятки, туза опять не было.

– Милорд, ставлю два против одного, что туза здесь нет. Повторяю еще раз: вы можете спокойно ехать.

– Вы слишком великодушны. Продолжайте.

Я выиграл и, не открывая векселя, положил его в карман. Англичане пожали мне руку и со смехом вышли. Я наслаждался действием, которое сей рискованный трюк произвел на все общество, как вдруг молодой Фокс вернулся и с улыбкой попросил одолжить ему пятьдесят луидоров. Я охотно отсчитал монеты, которые он вернул мне через три года в Лондоне.

Все присутствующие жаждали узнать ценность векселя, однако я не удовлетворил их любопытство. Но, вернувшись к себе, я сразу же рассмотрел его – он был выписан на восемь тысяч пьемонтских франков.

Эти милые англичане принесли мне удачу, и после их отъезда фортуна повернулась лицом к моему банку. Я встал из-за стола в восемь часов, оставив в выигрыше лишь трех дам, да и то всего с несколькими луидорами. Все остальные оказались совершенно опустошенными. Я выиграл более тысячи луидоров, из них двадцать пять отдал Дезармуазу, который от радости подпрыгнул чуть не до потолка.

Я не забыл про обольстительную Зероли и, явившись к ней на следующее утро в восемь часов, застал ее еще спящей. Служанка попросила меня не шуметь и вышла, заперев за собой дверь. Я понял, в чем дело, и тут же вспомнил, как двадцать пять лет назад надо мной посмеялась и выставила за дверь одна венецианка, которую я с отменной глупостью не потревожил во время сна. Теперь же я действовал, как полагается в подобных случаях, и, потихоньку открыв даму, с осторожностью приступил к любовной увертюре, столь сильно увеличивающей окончательное блаженство. Зероли изо всех сил старалась казаться спящей, но, побежденная пылкостью чувств, с удесятеренной страстностью предалась моим ласкам, невольно смеясь над своей же военной хитростью. По ее словам, муж уехал в Женеву купить ей карманные часы с боем и вернется только на следующий день, так что она может провести со мной всю ночь.

– Зачем же непременно ночь, моя дорогая, когда день столь благоприятствует нам. Ночь создана для сна, а дневной свет удваивает наслаждение, позволяя участвовать в нем всем чувствам одновременно. Если вы никого не ждете, я пробуду у вас все утро.

Вскоре она уже лежала в моих объятиях, и на протяжении четырех часов мы предавались сладострастью во всех его проявлениях. Когда завершилась последняя атака, она попросила меня в знак благодарности пробыть в Эксе еще три дня.

– Обещаю вам оставаться здесь до тех пор, пока я буду получать от вас доказательства любви, подобные сегодняшним.

Когда мы появились в обеденном зале, нас встретили хлопаньем в ладоши. Очаровательная Зероли изображала, что вывела меня на поводке, и я являл собой воплощение покорного удовлетворения. После обеда никто не осмелился предложить банк, поскольку во всех кошельках было пусто. Оставалось лишь незамысловатое тридцать-сорок[152], которое заняло остаток дня и стоило мне двадцати луидоров.

На следующее утро явился я к моей прелестной Зероли и нашел ее рассматривающей вместе с мужем привезенные часы. Пожав мне руку, он изъявил мне свое удовольствие умением жены его задержать меня в Эксе. Я отвечал, что это было вовсе не трудно.

Сей кавалер принадлежал к тем людям, которые предпочитают слыть снисходительными мужьями, нежели глупцами. Жена его взяла меня под руку, и мы пошли с нею вдвоем к фонтану. По дороге она сказала мне, что завтра будет весь день одна.

Мы еще обедали, когда подъехал берлин[153], запряженный шестеркой, и в нем маркиз де Прие с кавалером Св. Людовика и двумя очаровательными дамами, одна из которых, как поспешила сообщить мне моя красавица, была любовницей маркиза.

Принесли еще четыре куверта, и, пока подавали обед, вновь приехавшим рассказали о том, как я держал банк противу англичан. Маркиз поздравил меня и присовокупил, что не надеялся на честь застать меня в Эксе. Тут вступилась мадам Зероли и объяснила, что, если бы не она, так и случилось бы. Я уже не удивлялся таковым выходкам и никаким образом это не оспаривал, что, по всей видимости, доставило ей величайшее удовольствие. Сидевший тут же муж, казалось, разделял сей триумф. Маркиз сказал, что надеется на честь лично составить для меня банк, и учтивость вынудила меня согласиться. За короткое время я проиграл сотню луидоров, после чего ушел к себе заниматься письмами.

Назавтра после моего пробуждения Дюк подал мне записку, которую принесли вчера, когда я еще не ложился. Он попросту забыл про нее, но я ни в коей мере не пенял ему за это. Записка была от мадам Зероли, которая, оставшись в одиночестве, приглашала меня в девять часов, а поелику она собиралась после ужина уезжать, попросила проводить ее хотя бы до Шамбери. Я был еще влюблен, но ни одна из сих претензий не улыбалась мне. Девять часов уже прошло, из-за прочих дел я не мог у нее ужинать, а тем паче ехать в Шамбери.

Тем не менее, совершив свой туалет, я пошел к ней и застал ее в превеликой ярости. Мои извинения, что записка получилась всего час назад, она не стала слушать, а об ужине и отъезде даже не зашла речь. После обеда маркиз де Прие сказал мне, что есть новые карты и все общество желает, чтобы я держал банк. Число гостей увеличилось прибывшими утром из Женевы несколькими господами и дамами. Я составил банк на пять тысяч луидоров и к семи часам потерял почти половину. Это не помешало мне переложить оставшееся к себе в карманы и удалиться.

В гостиницу возвратился я только утром. Дюк, который не спал всю ночь, подал мне письмо прекрасной Зероли, сказав, что его принесли в одиннадцать часов. Я манкировал и ужином, и поездкой, что мне было неприятно, однако же и поступить по-другому не было никакой возможности. Я открыл письмо, которое содержало всего шесть строк, но весьма красноречивых. Она советовала мне никогда не показываться в Турине, ибо у нее найдутся способы отомстить мне за нанесенное оскорбление. Я с легкостью воспринял сей приговор: разорвав любезное письмо, велел Дюку причесать меня, после чего отправился к фонтану.

Все пеняли мне за то, что я не был на ужине у мадам Зероли. Я оправдывался как мог, но мои резоны выглядели отговорками. Это, впрочем, мало меня трогало. Говорили, будто уже все известно, – я лишь потешался над таковыми словами, поелику никто ни о чем не мог знать. Любовница маркиза взяла меня под руку и без дальнейших церемоний заявила, что у меня репутация изменщика. Я решительно отрицал таковое мнение. Ежели на сей раз и могут быть к тому основания, присовокупил я, то лишь из-за того, что не имел чести служить столь совершенной даме, как она. Комплимент мой пришелся ей по вкусу, и в ответ она с величайшей учтивостью спросила, почему я никогда не завтракаю у маркиза.

– Мне не хотелось бы обременять его.

– Напротив, вы сделаете ему величайшее удовольствие. Приходите. Он всегда завтракает в моей комнате.

Сия молодая и несомненно красивая женщина была вдовой человека с положением и в совершенстве владела манерами хорошего общества. При всем том я не почувствовал к ней особенной склонности, ибо, обладая до последнего дня прелестной Зероли, мог позволить себе быть разборчивым.

И тем не менее я глупейшим образом дал ей основания полагать, будто бесконечно счастлив оказываемым мне предпочтением.

– Сделайте милость, составьте мне компанию,– сказала она и добавила, что, если бы не отъезд мадам Зероли, никогда не осмелилась бы опираться на мою руку. Я отвечал с уклончивостью, не желая ввязываться в новую интригу, однако вынужден был проводить ее в комнату и сесть рядом. Поелику не спал я всю ночь и не чувствовал ни малейшего одушевления, случилось мне зевнуть, в оправдание я сослался на недомогание, и ей осталось лишь поверить мне. Однако же сонливость донимала меня, и я не устоял бы, ежели не прибегнул бы к чемерице[154], которая понуждала меня все время чихать.

Явился маркиз и после тысячи любезностей предложил партию в пятнадцать.

Я просил уволить меня от сего и был поддержан самой мадам, которая объявила, что играть при таком чихании опасно для жизни. Впрочем, когда мы спустились к обеду, я легко дал уговорить себя составить банк, ибо не мог забыть вчерашний проигрыш. По своему обыкновению, я поставил пятьсот луидоров и к семи часам объявил последнюю талию, хотя от моего банка осталась лишь треть. Фортуна улыбнулась мне: я не только отыгрался, но и взял, сверх того, триста луидоров. Уходя, я обещал обществу реванш на завтра. Все дамы тоже остались с прибытком, ибо Дезармуаз имел приказание не поправлять их игру.

Я проспал до полудня, не заботясь о завтраке у маркиза де Прие. За обедом любовница его будировала меня[155], но смягчилась, когда я сдался на уговоры держать банк. Друг ее постоянно выигрывал, как вдруг явился неожиданно приехавший из Женевы молчаливый герцог Розбери со своим гувернером и еще двумя англичанами. Приветствовав меня коротким «How do you do?»[156], он сел за игру и пригласил к тому же своих спутников.

Видя предсмертные судороги моего банка, я велел Дюку принести из комнаты шкатулку и достал оттуда пять свертков по пятьсот луидоров. Маркиз де Прие хладнокровно объявил, что входит со мной в половину. На сие ответствовал я просьбою уволить меня от такового условия. Он продолжал понтировать, не выказав явного неудовольствия моим отказом. Когда я положил карты и кончил игру, маркиз выиграл еще двести луидоров, но все остальные были в проигрыше, так что я получил более тысячи луидоров прибытка.

Я приказал погрузить все свои вещи в экипаж и выехал бы в ту же минуту, если бы имел лошадей. Однако надо было ждать до двух часов, и я пошел к маркизу откланяться. Меня встретила его любовница, оказавшаяся в одиночестве, – сам маркиз куда-то ушел. Услышав о назначенном мною отъезде, она сказала:

– Это невозможно. Надеюсь, вы не откажете мне в одном-двух днях.

– Я весьма польщен вашим вниманием, сударыня, однако дело чрезвычайной важности вынуждает меня к безотлагательному отъезду.

– Но это просто невероятно,– повторила красавица и с этими словами подошла ближе к зеркалу, чтобы лучше зашнуроваться, а заодно и показать мне свою великолепную грудь. Я понял ее намерения, но решился все-таки расстроить оные. Она же, поставив ножку на канапе, поправляла подвязку, показывая идеально сложенные формы. Потом, занявшись другой ногой, позволила мне узреть прелести более соблазнительные, чем само яблоко Евы. Я уже совсем изнемогал, когда в комнату вошел маркиз. Он предложил четырнадцать[157] по небольшой ставке, а мадам пожелала войти со мной в половину. Как было отказаться? Она села рядом со мной, и, когда пришли объявить, что обед подан, я проиграл уже сорок луидоров. Мы спустились вниз. За десертом ко мне подошел Дюк и сказал, что карета ждет. Я встал, однако мадам заявила, будто желает вернуть мне двадцать проигранных луидоров, и вынудила меня подняться к ней в комнату.

Едва за нами закрылась дверь, как она умоляющим голосом принялась жаловаться, что, если я уеду, она будет опозорена, поскольку уже всем известно о ее намерении заставить меня остаться.

– Неужели я достойна презрения? – спросила она, усаживая меня на канапе и позволяя так же, как и утром, видеть буквально все. Возбужденный ее прелестями, я не мог удержать свои пальцы и губы. Она упала на меня с торжествующей улыбкой, когда руки ее убедились в достижении вожделенного.

«Обещаю завтра быть твоей, останься». Не зная, как быть, я принялся умолять ее сдержать данное слово и уже собрался приказать, чтобы распрягали. В эту минуту вошел маркиз и сразу предложил мне реванш. Ничего не ответив, я сделал вид, будто выхожу на минуту, на самом же деле не мешкая влез в карету и обещал кучеру щедро заплатить, если пустит он лошадей полным галопом.