Нет, уж не ведать мне, братцы, ни сна, ни покоя;

Сила и воля нужны мне для страшного боя…

Карета только что скрылась за воротами, и Архип еще стоял на крыльце, глядя слезившимися глазками на месячное небо, как во двор, визжа полозьями, скользнули широким раскатом сани, и сидевший в них господин в шинели и фуражке с кокардой окликнул его из них:

– Эй, любезный, это дом Лукояновой госпожи?

– Известно ихний… a то чей еще? – фыркнул в ответ огорошенный и видимо даже оскорбленный таким удивительным для него вопросом старый дворовый.

Господин выскочил из саней:

– Так вот что, любезный, – у барыни твоей гости?..

– Точно так, гости-с… A вам что угодно?..

– Так вот что, – повторил, прерывая его, тот, – тут моя жена…

– Не могу знать-с!

– И не знаешь, конечно, – нетерпеливо молвил приехавший, – она в первый раз у вас… Приезжая из Петербурга, молодая дама, Ольга Елпидифоровна Ранцова.

– Из Петербурга? – протянул Архип. – Молодые, без человека приезжали?

– Да, да!

– Они вот сею минутой только уехать изволили: они из ворот только, a вы в ворота…

– Так это она была! – Ранцов кинулся к своим саням. – Поворачивай скорее! – крикнул он извозчику. – Я карету ее не признал, – проговорил он.

Архип ухмыльнулся и качнул головой:

– A и как признать-то? Потому, первое, не свой экипаж, да и не та совсем, потому ихняя без колеса осталась, так сам Владимир Петрович ездили им другую нанимать.

– Какой Владимир Петрович?

– Ашанин господин… известно какой! – фыркнул опять тот с выражением нового изумления: не знать, мол, такого господина, как Владимир Петрович!

– Пошел! – крикнул Ранцов, вскакивая в сани с бессознательно сдвинувшимися бровями. – Тут карета одна выехала сейчас, видел? Норови нагнать скорее!

– Видел, влево приняла; нагоним, барин.

Извозчик хлестнул свою лошадь.

«Досадно», – говорил себе Никанор Ильич, нетерпеливо и тревожно выглядывая прищуренными глазами из-за спины его вдаль пустынных московских улиц: «Не застал ее тут, бедную, и предуведомить не успел… Придется теперь уже дома… Не пущу войти без себя, пока не приготовлю к беде к этой».

Он глубоко скорбел и путался в мыслях. «Она может на ответственность мою возложить… Как я допустил, зачем дал этой Анфисе?.. Так ведь она ж сама приказывала, чтобы по-прежнему, чтоб та и чай подала ему, и все… Как же мне предвидеть было!.. А теперь „до утра, до утра не проживет“, говорит доктор… Господи»…

Он упросил доктора («милый человек, сейчас приехал!») оставаться при нем, покуда сам он съездит за женой и привезет ее… «И доктор тут, ну и Анфиса эта, и Сергея моего тоже нарядил, чтобы ни на минуту не покидал его… Не одного оставил… Только чтоб ей теперь застать его еще, застать, чтобы по крайности дочерняя рука глаза ему закрыла!..»

– Во, катит, – обернулся на него извозчик, указывая кнутом на быстро подвигавшийся впереди черный остов колесного экипажа, – перегнать что ль требуется?

– Д-да, двигайся живей… за нею! – нерешительным тоном отвечал Ранцов.

Обычная ему с женой робость впала ему опять в душу. «Что ж ее останавливать теперь посреди улицы, только испугать хуже! – доказывал он сам себе. – Не застал там, у этих Лукояновых, так теперь уж как приедем, на крыльце ее высажу… и приготовлю»…

– Пошевеливай-ка кнутом, пошевеливай! – закомандовал он со внезапною опять мыслью перегнать карету, чтобы приехать раньше и дождаться ее на этом крыльце, и тут же попридержал за плечо своего расхлеставшегося возницу:

– Добро, довольно, не отставай только!..

«С этими наемными экипажами – беда! – пришло ему в голову. – Лучше ехать за нею, а то неравно что случится, не заметишь! Вот, говорил этот, та карета ее без колеса осталась, а это другая… „Владимир, мол, Петрович сами нанимали“, – повторил с невольной усмешкой он… „Это тот самый, который“»… – не договорил себе Никанор Ильич. Перед ним мгновенно блеснуло далекое воспоминание: темная летняя ночь в богатой усадьбе Шастуновых, полусумасшедшая старая дева, влюбленная в этого самаго Владимира Петровича, беседка в саду, «скандал», и там с ним она, Оля…

Он мотнул головой, отгоняя этот «вздор» из головы.

«Своевольница была она всегда такая, сумасбродница… и без умыслу безо всякого дурного, а так, что в голову втемяшется, так сейчас и»… Чего он только в ту ночь ни передумал, как ни перемучился, а понял все же, что это «легкомыслие одно» да молодость – и простил. И вот он десятый год женат на ней, «и какого, кажется, еще больше соблазну нужно женщине, как от всех этих ее в Петербурге графов, князей и вельмож? А она только, умница моя, водит их всех да вертит, и сама же мне, как найдет на нее такой стих, про все про это до ниточки доложит, и хохоту-то тут что бывает у нее, что слов таких ловких, что кажется бы в книжку только напечатать. И сама даже очень, можно сказать, строга, напротив, насчет всего такого, вот хоть бы взять нынче с этою Анфисой, например»…

– Да куда ж это она? – уже громко проговорил он, заметив, что карета, доехав до Никитских ворот, не продолжала вверх по Тверскому бульвару, а повернула по Никитской вниз.

– А нам все за ними, барин? – спросил извозчик, умеряя рысь лошади.

– Да, да, пошел… Все одно, низом можно, – объяснил себе Ранцов, запахиваясь плотнее в шинель от пронимавшего его холода.

«Господин Ашанин, – воскресало у него опять в памяти, – барчук балованный, беспардонная головка! Может, теперь поскромнее стал, а в ту пору даже жутко слушать было, что про него рассказывали…» И Никанору Ильичу вспомнился вдруг во всей подробности один из тех, всегда коробивших нравственное чувство его разнузданных рассказов про Ашанина, которыми наглый Свищов после ужина имел привычку угощать в Сицком холостую компанию лицедеев «Гамлета»: как этот «баловень» однажды, наняв нумер в одной известной московской гостинице, назначил будто бы там свидание в один и тот же день двенадцати барыням, «все мужниным женам», определив каждой из них по часу, от 12 часов дня до 12 ночи, и пробеседовал затем с ними все положенное время, сумев так устроить, что ни одна из них не заподозрила, что у нее могут быть конкурентки, и каждая ушла счастливая и уверенная в неизменной к ней одной страсти их общего, бессовестного Дон-Жуана… Ранцов и тогда не поверил этой истории, но, по его строгим понятиям, со стороны Ашанина уже было то скверно, что он не опровергал с негодованием этих рассказов Свищова, a смеялся им сочувственно вместе с другими, да пожалуй, и пуще всех других…

А карета Ольги Елпидифоровны, за которою шагах в пятнадцати следовали сани ее мужа, свернув с Никитской, выезжала тем временем Камергерским и Кузнецким переулками на Кузнецкий мост и, проехав первый его квартал, взяла вправо по Неглинному проезду.

– Да что ж это, куда? Назад, налево! – крикнул безотчетно Никанор Ильич, порывисто подымаясь со своего сиденья и ухватываясь за плечи своего извозчика.

Тот затпрукнул и осадил лошадь:

– Ворочать что ль?

– Нет, нет, они не туда взяли – догоняй!

Но карета, проехав улицу до первого ее перекрестка, круто повернула за угол Софийки и исчезла из глаз.

– Пошел, пошел! – погонял Ранцов.

Сани его, описав широкую дугу, завернули за тот же угол, очутясь на другой стороне улицы.

– Стали! – проговорил извозчик, натягивая вожжи и осаживая еще раз.

Никанор Ильич, ухватившийся на раскате за его пояс, чтобы не вылететь из саней, быстро повернул голову.

Карета действительно остановилась и стояла у крыльца той именно, знакомой Ранцову по своей репутации гостиницы, в которой когда-то Ашанин назначил в один и тот же день свидание двенадцати полоненным его красотой «мужниным женам»… И сам он, собственною особой, стоял теперь на этом крыльце в шубке и шапке из серых смушек (Ранцов каким-то чутьем угадал его скорее, чем признал в первое мгновение) и нервно дергал за ручку колокольчика, обернувшиеь в то же время в карете всем, освещенным месяцем, лицом своим.

– Мне, значит, соврал этот лакей, – растерянно проговорил себе Никанор Ильич, – он нанимал карету для себя, а Оля… Господи, что же это такое? – внезапным стоном застонало тут же в его груди. В отворившуюся дверь гостиницы, вслед за Ашаниным, быстро скользнула только что высаженная им из кареты женская особа с укутанною вплоть кружевным платком головой и в бархатной шубе, малиновый цвет которой отлил на миг под светом, вырвавшимся из двери наружу… И все затем исчезло за этою снова захлопнувшеюся дверью с быстротой какого-то сновидения.

– Стой! – крикнул Ранцов задыхавшимся голосом, выскочил из саней и, перебежав улицу, ухватился за колокольчик – и рванул.

Дверь отворилась не сейчас, и придерживавший ее рукою за замок полусонный швейцар спросил его хриплым голосом:

– Что вам угодно?

– Тут сейчас приехали… господин один, с дамой… ужинать, – домолвил Ранцов насколько мог спокойнее и находчивее.

– Ужинать? – протянул как бы недоверчиво тот, принимая, однако, руку от замка и пропуская его в дверь. – Вы с ними?..

– Да… Где они?

– Наверх пожалуйте! – с видимою неохотой промолвил травленый Цербер, лениво скидывая шинель с плеч вошедшего. – Там спросите…

Никанор Ильич с побледневшим лицом и трясущимися руками взбежал стрелой по ступенькам и очутился в недлинном коридоре, куда выходили двери шести или семи помещавшихся тут нумеров. У одной из этих дверей стоял слуга, заметно только что вышедший из нее и остановившийся там при виде поспешно шагавшаго к нему «господина».

– Поди сюда! – глухо и резко кликнул его на ходу тот.

Слуга двинулся не торопясь ему навстречу.

– Ты господина… Ашанина знаешь? – проговорил через силу Ранцов, передохнул и спросил снова. – Ашанина, понял? Знаешь его в лицо?

– Знаю-с, – пробормотал оторопело слуга, – а вам на что-с они?

– Он здесь, в этом нумере? – отрезал, указывая рукой, Никанор Ильич и пошел далее.

Слуга побежал за ним.

– Позвольте, надо доложить! – громко выговорил он, храбро становясь перед дверью нумера, к которому направлялся Ранцов.

Зеленые огни запрыгали в глазах бывшего бравого армейца. Он схватил его за шиворот, отшвырнул от себя с какою-то самим им неведанною силой и, нажав разом ручку, дернул к себе дверь – и вошел…

Он как-то мгновенно обнял взглядом всю внутренность комнаты: полинялые, тисненые под бархат, зеленого цвета обои и темный ковер во весь покой, старомодная красного дерева мебель, обитая порыжевшим трипом, две зажженные в высоких шандалах свечи на овальном гладком столе – и в углу, отгороженном ширмами, очерк двух взбитых подушек на широкой кровати.

Ольга Елпидифоровна, закинув несколько голову назад, с отброшенным на затылок кружевом вуали, стояла посреди этой комнаты, и Ашанин, наклонившись до уровня ее подбородка, торопливо и неловко от спеха и волнения, хлопотал над отстегиванием крючка спиравшей ее у горла шубы…

Внезапный шум, шаги, чей-то неожиданный, прерывавшийся, грозный голос поразил его слух… Он вздрогнул, обернулся, отпрянул инстинктивно от нее и, зардевшись от смущения и досады до самых волос, устремил тут же сверкающие глаза на вошедшего.

Шуба как бы сама собою скользнула и скатилась за спину молодой женщины. Она безотчетно, движением купальщицы, застигнутой в минуту раздевания, поднесла руку к груди и с задрожавшими, белыми губами обернулась в свою очередь всем телом к мужу.

– Вы… вы, – хрипели и путались слова в его горле, – у вас отец умирает, a вы… Где вы?..

– Никс! – вскрикнула она. – И оборвала на этом слове… Из страшнаго, никогда ею до тех пор невиданного таким выражения его лица она поняла разом, что это слово было уже бессильно, как была бы бессильна всякая попытка обмана, что для него уже не оставалось сомнений, и что сбыть беду она могла лишь крайнею дерзостью и самообладанием.

Она шагнула к нему вся бледная:

– Без скандала, прежде всего!

Он глядел на нее дикими, будто ничего не видевшими глазами. Грудь его тяжело вздымалась и падала; руки поводило судорогами…

– Не для меня, так хоть для вашего имени… которое я ношу до сих пор, – проговорила она полушепотом. – Владимир Петрович, – обратилась она с места к Ашанину, – прошу вас уйти!

Заметное колебание сказалось в чертах молодого человека.

– Прошу вас!.. Меня не тронут! – добавила скороговоркой Ольга Елпидифоровна со скользнувшею на миг по губам ее надменною улыбкой. – Пропустите Владимира Петровича! – молвила она тут же, вскидывая опять глаза на мужа.

Он машинально, как бы с привычною покорностью прежних дней, двинулся с места.

Ашанин низко наклонил голову пред своею сообщницей, словно прощаясь с нею в ее гостиной, и направился к двери.

– Я всегда к вашим услугам! – тихо произнес он, проходя мимо Ранцова.

Тот встрепенулся вдруг, вздрогнул:

– Если, – и безумное, глубоко потрясающее отчаяние сказалось в звуке этих слов, – если я вас не разорвал в клочки в первую минуту, то… ступайте с Богом!

И он твердым и печальным жестом указал ему пальцем на дверь.

Московский Дон-Жуан не нашел слова ответить. Он бессознательно опустил глаза и вышел. На душе у него было скверно; он предпочел бы десять вызовов этому немому презрению и сознанию той муки, которую нес от него теперь этот «сильный», чувствовал он, и «хороший человек».

Он спустился поспешно вниз, в буфет гостиницы, потребовал бутылку шампанского, выпил ее залпом до дна и, выйдя на улицу, пошел к себе домой пешком, покачиваясь от разобравших его на морозе винных паров и с готовыми брызнуть сейчас из глаз слезами.

Ольга Елпидифоровна по его уходе вздохнула полною грудью; главная, – да и пожалуй, вся – думала она – опасность миновала для нее. Она опустилась на стул, подле стола, оперлась о него локтем.

– Объясните мне теперь, пожалуйста, – начала она своим самоуверенным, давно знакомым Ранцову тоном, – как вы сюда попали… и к чему вся эта сцена?

Он стоял недвижно, в трех шагах от нее, и странен был в эту минуту взгляд, которым неотступно глядел он ей в лицо. Какая-то будто новая, никогда им доселе не виданная женщина сидела теперь пред ним и вела с ним речь с этим бесстыдством. Горькая усмешка блуждала под его щетинистыми усами…

– Я вам сказывал… я поехал предварить вас: отец ваш при смерти… a вы… с любовником, в этой грязи! – неудержимо сорвалось вдруг у него с языка. Он отвернулся и сжав до мучительной боли свои заледеневшие пальцы, упал, словно подкошенный, в стоявшее близ него кресло.

Ольга Елпидифоровна вспрянула с места:

– Я не поняла… Папа хуже?.. Едемте!

Она кинулась поднимать свою шубу с пола.

– Помогите же надеть! – почти крикнула она на него.

Он поднялся, дрожавшими ознобом руками накинул ей мех на плечи – и отошел.

– Никс, – проговорила она вдруг со внезапным порывом, – вы мне простите?

Он пристально поглядел на нее и засмеялся.

Смелая барыня переменилась в лице:

– Что же это значить должно? – гневно вскрикнула она.

Ранцов нервно тряхнул плечами:

– И к чему спрашиваете? Известно, вам одна дорога, а мне…

Он не договорил, махнул рукой и вышел первый из комнаты.

В коридоре человек пять слуг, a с ними сам хозяин гостиницы похаживали с озабоченными лицами, в очевидном чаянии и страхе: «Не дай Бог чего в 3-м нумере».

Никанор Ильич побледнел, как полотно.

– Чего вам тут? – пропустил он сквозь стиснутые зубы, шагнув к первому стоявшему у него на пути. – Деньги требуются?

– Pardon, monsieur, tout est payé²! – поспешил заявить француз-содержатель, выступая вперед с приторно-любезною улыбкой.

– Врешь ты, я плачу за удовольствие! – бешено крикнул на это Ранцов, выхватил из кармана бумажник и, забрав из него в ком все, что там случилось ассигнаций, швырнул ими в лицо говорившему.

Жена его между тем, укутанная до подбородка вуалью, скользила как тень мимо стены, пробираясь к лестнице.

Швейцар усадил ее в карету. Она поспешно уткнулась в угол и судорожно прижмурила глаза.

Чрез мгновение вышел на крыльцо Никанор Ильич, кликнул свои сани, сел и, подняв до самого лба свой старенький бобровый воротник, не опускал его уже до самого дома.

Он приехал ранее жены несколькими минутами, и из растерянного лица Федьки, выбежавшего отворять ему, понял, что она уже не застанет отца в живых. Он сбросил ему на руки шинель и, не выговорив ни единого слова, пробежал в спальню Елпидифора Павловича.

Вбежав на лестницу в свою очередь, Ольга Елпидифоровна застала в сенях вышедшего ей навстречу доктора. Он нес на себе официально понурый вид, приличествовавший данному обстоятельству, который все ей сказал…

– Доктор, неужели?.. – могла она только выговорить, бледнея и едва переводя дыхание.

– Que faire, madame³? – прошептал он ей на это в ответ, вздохнув и внушительно разводя руками. – Наука не Бог.

Красивая барыня опустилась на стоявшую тут лавку, закинула беспомощно голову назад и лишилась чувств – в первый раз жизни.