Ночь была безлунная, тучи заволакивали небо…
– У Тони есть свечи; погоди, я сейчас… – молвила девушка, направляясь впотьмах к двери.
– Тсс!.. – послышался ей вдруг в этой тьме встревоженный шепот брата.
Она остановилась как вкопаная, напрягая слух, притаив дыхание…
Из коридора доносились подымавшиеся снизу по лестнице легкие, но торопливые шаги.
– Идут! – проговорил чуть слышно над самым ухом ее Володя.
– Нет, это… это Варюша… к Тоне верно за чем-нибудь…
Она ощупью добралась до перил лестницы, схватилась за них, наклоняя голову вниз:
– Варюша, ты?
Девочка, услыхав голос, прыгнула через три ступеньки на площадку, схватила ее за платье, взволнованно мыча что-то своим немым языком.
– Ты к Тоне? – спросила, замирая, Настасья Дмитриевна.
– Мм!.. мм!.. – все также дергая ее судорожно за платье, отрицательно, как поняла Настасья Дмитриевна, ответила та.
– Ах, Боже мой, тут как в погребе, я не вижу тебя… Погоди!
И она кинулась на узкую полоску света, выбивавшуюся из-под дверей у Антонины Дмитриевны на другом конце коридора, рванула замок, вбежала в комнату…
Сестра ее, в ночном белом пудермантеле1, в атласных туфлях на босых ногах, с распущенными по плечам длинными, высыхавшими волосами (она только что совершила свои омовения пред сном), сидела, протянувшись на кушетке, и читала «Le petit chose» при свете стоявшей подле на столике розовой спермацетовой свечи в изящном бронзовом бужуаре2 – подарке все того же влюбленного Сусальцева.
Настасья Дмитриевна, не проронив слова, схватила этот бужуар и выбежала с ним в коридор.
– Это что за невежество! – визгнула разъяренно Тоня, бросаясь за нею.
Но растерянное выражение сверкавших глаз брата, испуганный вид Варюшки – оба стояли теперь тут, за порогом ее комнаты, озаренные пламенем свечи, которую держала в руке Настя, – обратили негодование ее в изумление и чаяние чего-то необычайного.
– Что случилось? – пробормотала она. – Ты что, Варюша?..
Немая девочка разом вся обратилась в движение; голова, плечи, руки, лицевые нервы – все заходило у нее. Она то приподымалась на цыпочки, будто намеревалась достигнуть какой-то высоты, то протягивала пальцы вперед и загибала их один за другим, жалобно цыкала языком, кивала в сторону дома, обращенную на двор, не то вопросительно, не то испуганно поводя взглядом на Володю…
– Какие-то люди, и много их, – проговорила Антонина Дмитриевна, привыкшая понимать ее. – Тебя ищут, – скороговоркой примолвила она по адресу брата.
– Да, да, – закивала утвердительно немая.
– Ты была на дворе?
– Да.
– Для чего?
Девочка как бы смущенно усмехнулась и поникла своею маленькою, худенькою головкой.
– Это ты ночью в огород бегала огурцы воровать? – строго проговорила Антонина Дмитриевна. – Кого же ты видела?
Варюшка быстрым движением подняла руку к уху.
– Разглядеть не могла, темно – но слышала разговор, так?
– Да, да!
– Что же ты слышала?
Девочка так же быстро указала глазами на Володю и перехватила наперекрест пальцами кисти своих рук.
– Выследили, арестовать приехали, – процедил сквозь зубы Володя.
– Уходи, уходи скорее… чрез сад можно! – воскликнула через силу Настя.
– Не уйдешь теперь… оцепили, должно быть…
– Да, да! – закивала опять немая.
– Лишь бы успеть, – вспомнил он вдруг, – в буфете люк есть, в подвал… я говорил Тоне… Если надвинуть шкаф… не отыщут…
– Так скорее идем, идем! – возгласила Настасья Дмитриевна и побежала к лестнице.
– Отдай мне мой бужуар! – крикнула ей вслед сестра. – Как же это ты туда с огнем идешь? Ведь если дом окружен, так со двора вас как на сцене увидят… В буфетной даже и стекла в окнах все разбиты…
Она остановилась, растерянно обернулась на поспешавшего за нею брата.
– Как же найти в этой темноте?.. – пролепетала она.
Глаза у немой так и забегали. Она схватила молодого человека за руку: «Я и впотьмах найду место», – говорило все как бы радостно загоревшееся лицо ее, – и потащила его за собою.
– Она прячет в этом подвале все, что стащит в огороде, – объяснила, смеясь, догадливая Тоня, – можете ей довериться!
Она взяла бужуар из рук сестры, посветила им, пока они втроем спускались с лестницы, и, вернувшись в свой аппартамент, закурила папироску и уселась опять за чтение «Le petit chose»… Ho строки и буквы прыгали у нее пред глазами, и она досадливо кинула книгу на столик… «Дорвался-таки до последнего, – проносилось у нее скачками в голове, – как глупо!.. Переодевания, прятания в подвале, точно в старых романах… И все равно отыщут, в тюрьму посадят, сошлют… Да еще какие-то прокламации с собою притащил, – вспомнила она, – чтоб и нас всех заодно с ним, пожалуй, затаскали». И брови ее сжались озабоченно и злобно.
A виновник ее докуки с Настей и Варюшей, спустившись в нижний этаж (они, чтобы не отстать друг от друга, держались за руки – немая впереди), пробрались в буфетную и направились к левой ее стене, где между дощатым кухонным столом для мытья посуды и старым крашеным шкафом, в котором до ближайшей стирки держала Мавра, мать Варюши, грязные господские скатерти и салфетки, прорезан был в полу люк над пустым, давно ни к чему не служившим каменным подвалом, высотой в полтора человеческого роста и пространством шага в четыре во все стороны, с двумя решетчатыми отдушинами, выходившими на «красный двор» над самой землей.
Девочка, присев на корточки, тотчас ощупала железное кольцо, ввинченное в люк, приподняла его и, удерживая одною рукой над головой своею, с замечательною для своих лет силой юркнула под него, как змея, на узкую лесенку, спускавшуюся в подвал, не выпуская руки Володи и как-то особенно дергая ее: «Спускайся, мол, скорее!»
– Придержи, Настя! – шепнул он сестре.
Она различила в темноте край приподнятого люка, уцепилась за него обеими руками… Спутники ее благополучно спустились в подземелье…
Пронизывающею, могильною сыростью обдало там сразу молодого революционера; он вздрогнул всем телом, машинально шагнул к отдушинам, откуда несло еще не успевшим остыть после жаркого дня воздухом…
А Варюша между тем совала ему в пальцы что-то гладкое и хвостатое: это были две длинные морковки, оставшиеся у нее тут в углу из запаса всяких съедобных в сыром виде овощей, которые она имела страсть похищать тайком с огорода.
– Спасибо, – сказал он, невольно усмехаясь и сжимая ее руки, – я есть не хочу…
Вдруг он почувствовал, что ее губенки крепко прижались к его руке, и что-то влажное и теплое капнуло в то же время на нее…
– Ты добрая девочка, Варя, – вырвалось у него дрожащим звуком, – поцелуй меня!..
Но она уже карабкалась вверх по лестнице, словно ничего не слышала… Люк опустился.
– Ну, вот и погребли заживо! – с напускною шутливостью, чтобы не дать воли забиравшему его жуткому чувству, сказал себе чрез миг Буйносов, услыхав глухой скрежет чего-то тяжело скользившего над головой. Это Настя с Варюшкой общими усилиями, напрягая мышцы и напирая руками, передвигали с места, насколько могли беззвучно, к счастию их – в эту минуту пустой и потому не особенно грузный, сосновый на ножках шкаф, норовя наугад поставить его так, чтобы скрыть под ним кольцо и железные петли люка.
– Должно быть довольно, – прошептала наконец Настасья Дмитриевна, – обшарь рукой, Варя!
Девочка кинулась наземь, тщательно обвела ладонями кругом и под шкафом: дно его прикрывало теперь совершенно и кольцо, и петли… Она задергала утвердительным движением барышню за платье.
– Верно, Варя? – спросила для большего убеждения своего та.
– Мм!.. мм!.. – промычала немая и потянула ее за собою к двери. «Нечего, мол, более нам делать здесь».
Они все так же в потемках поспешно поднялись вверх в мезонин. Варюша побежала к Антонине Дмитриевне. Настя осталась в коридоре, прижавшись к перилам лестницы в ожидании, «что будет далее». Сердце у нее невыносимо билось, ноги подкашивались…
Брат ее тем временем стоял у своей отдушины, напряженно прислушиваясь к долетавшим сквозь узкое отверстие ее звукам; кто-то будто переступал подошвами по траве тут же, в ближайшем от него расстоянии, и от времени до времени тяжело переводил дыхание. Но, кроме стеблей росшего у стены бурьяна, которые мог он сквозь решетку осязать рукой, Володя ничего во мраке различить не мог… «Стоит тут кто под окном, или мне это только представляется?» – как винтом сверлило у него в голове, – и ничего мучительнее этого вопроса, казалось ему, не испытывал он еще с самого рождения; в его душе ныла злобная, невыносимая тоска…
Но вот уже совершенно явственно зашуршали в бурьяне чьи-то ноги: кто-то торопливо подходил к дому, к тому самому окну буфетной, под которым находился подвал.
– Что? – донесся до Володи короткий шепотком вопрос басового голоса.
Другой – «а, вот он, стоял-таки тут!», пронеслось в голове молодого человека, такой же низко-гортанный голос отвечал тем же шепотом:
– Приходили, кажись, сюда в комнату, ваше всблародие – верно это. Без огня, и разговору не слыхать было, a только ходили, стульями что ль двигали… И с опаской, надо быть, ваше всбл… потому, чтобы шуму не было старались, это я верно дослышал.
– Предварить успели! – досадливо пробормотал первый из говоривших. – Из-за плетня, я заметил тогда, выскользнула какая-то фигура… Гляди, если бы вздумал кто из окна, ты так и навались…
– Будьте покойны, ваше… пропуску не дадим.
– Да окно заметь хорошенько…
– Замечено, с угла четвертое.
– Ну, значит, пропал я! – проговорил мыслено Буйносов, стискивая зубы…