Антонина Дмитриевна и Гриша (мы позволим себе для удобства называть его старым, знакомым читателю[5] уменьшительным его именем) сидели на каменной скамье бывшего Храма Утех, о существовании которого здесь свидетельствовала действительно безобразная груда извести и камня, – обломки пьедестала давно кем-то и куда-то увезенной статуи Венеры. Разговор их смолк. В полускучающей, полуусталой позе, закинув руку за затылок и прислонясь им к стволу дуба, покачивавшего над ними свои вырезные листья, девушка недвижно и бесцельно глядела вверх на проходящие облака, а Гриша, опустив слегка голову, с ноющим сердцем и приливавшею к голове кровью, пожирал искоса взглядом ее соблазнительный и надменный облик… В памяти его проносилось где-то давно читанное им сказание о таинственных нимфах древней Эллады, обитавших в заповедных лесах, посвященных Диане; неисцелимым безумием карали они дерзновенного, решавшегося проникнуть под ревниво хранившие их от взора смертных сени и узреть их роковые красы. «Любовь к ней – гибель одна, – говорил себе молодой человек, – но отчего же так неотразимо влечется к ней чувство?» И он вздрагивал под впечатлением какого-то мгновенного суеверного ужаса…

– А вот и ментор ваш идет за вами, а с ним и ваша жертва, – услышал он, как сквозь сон, ее металлический, насмешливый и невозмутимый голос.

Он быстро поднял глаза и невольно покраснел, увидя подходившую к нему Настасью Дмитриевну.

– Здравствуйте, Григорий Павлович, – протягивая ему руку, проговорила она, насколько могла спокойнее, но с такою же невольною краской на лице и с мучительным сознанием смущения своего в душе.

Он молча, с глубоким поклоном пожал ее холодные пальцы.

– А мы о тебе сейчас говорили, – сказала ей сестра все тем же своим насмешливым тоном, – Григорий Павлович питает к тебе большую симпатию.

Брови Настасьи Дмитриевны судорожно сжались.

– Я твоих шуток не прошу! – отрезала она.

– Нет, право! Спроси его самого.

Выразительные глаза девушки вскинулись на миг на Гришу, полные тревожного ожидания, и тут же опустились, пока он учтивым и несколько смущенным голосом произносил вынужденный ответ свой:

– Я вас действительно очень уважаю, Настасья Дмитриевна…

– Очень вам благодарна… Не за что!

Она отодвинулась от него, но, как бы спохватившись, спросила тут же: – У вас, говорит Николай Иваныч, батюшка заболел?

Он не успел ответить.

– Если бы не такой случай, мы бы, конечно, Григория Павловича у себя в Юрьеве не имели счастия видеть, – протянула Антонина Дмитриевна.

И звук ее голоса был теперь почти нежен и каким-то внезапным задором сверкнули остановившиеся на нем глаза.

Его всего словно приподняло вдруг, взгляд его загорелся…

– Вы никогда особенно не ценили это «счастие», mademoiselle Antonine, – произнес он дрогнувшим голосом в виде шутливого со своей стороны упрека, но Настасья Дмитриевна мгновенно побледнела от этих слов.

Сестра поглядела на нее, улыбнулась победною улыбкой и тут же, в довершение торжества:

– Да, – почти презрительно сказала она, – я ценю только то, что может быть на что-нибудь полезно…

Губы молодого человека побелели от досады и боли:

– Слова ваши даже не совсем учтивы, Антонина Дмитриевна!..

Она захохотала:

– Учтивость – вещь не современная; спросите у Насти: она у нас по части прогресса сильна.

– Оставишь ли ты меня когда-нибудь в покое! – гневно воскликнула та…

– Пора, Григорий Павлович, пора! – послышался голос нагнавшего компанию доктора.

Гриша снял шляпу и, как бы забывая второпях подать руку своим собеседницам, поклонился им общим поклоном и тронулся было к своему спутнику. Он чувствовал себя злым донельзя…

– Мы вас проведем до дороги, – молвила тем временем как ни в чем не бывало Антонина Дмитриевна, подымаясь со скамьи.

– Позвольте мне в таком случае предложить вам руку, – поспешил сказать Гриша сестре ее, подвертывая локоть.

Антонина Дмитриевна, не удостоивая их взглядом, прошла мимо и, продев руку свою под руку доктора, зашагала с ним в ногу.

– Вас, конечно, не скоро теперь увидишь? – порывисто и полушепотом спросила Настасья Дмитриевна Гришу, пройдя с ним несколько шагов.

– Это более чем вероятно, – ответил он с напускною небрежностью тона, – от меня здесь никакой и никому пользы ждать нельзя, – иронически добавил он, намекая на только что сказанные ему сестрой ее слова.

Она окинула его быстрым взглядом и засмеялась нервным, глухим смехом:

– A пословицу знаете: от мила отстать, в уме не устоять?

Он понял, поморщился и пожал плечами:

– Я отвечу вам другою: и крута гора, да миновать нельзя… Желаю от души вашей сестрице исполнения всех ее желаний…

Они молча дошли до канавы, чрез которую, все так же ведя под руку красавицу Антонину, осторожно перебирался теперь толстяк доктор.

– Я прощусь здесь с вами, Григорий Павлович, – сказала Настя, останавливаясь, – мне пора к моему больному… Надолго, значит, прощайте? – вырвалось у нее помимо воли.

– Не знаю, Настасья Дмитриевна, но во всяком случае, если бы… если б я на что-либо мог пригодиться вам или кому из ваших, прошу не стесняясь располагать мною; я готов во всякое время.

– Спасибо!.. Даже верю, что с вашей стороны это не одни слова… Вот, – добавила она с насилованным смехом, – если удастся мне когда-нибудь поступить на сцену, я напишу вам, чтобы вы непременно приехали на мой дебют.

– A разве вы собираетесь?

Но она, не отвечая, кивнула ему коротким кивком и побежала стремглав по направлению к дому. Нервы одолевали ее: еще миг, думалось ей, и она «разревется как дура – очень нужно!..»

– A вы куда же мою романтическую сестрицу девали? – спросила Антонина Дмитриевна Гришу, когда он очутился подле нее и доктора на большой дороге, где ждали их лошади.

– Достойная особа сестрица ваша! – наставительно отчеканил вместо него Фирсов, строго воззрясь в нее сквозь очки.

– Чего же это именно достойная? – насмешливо подчеркнула она.

– Известно чего: всякой похвалы – и подражания, да-с, – подчеркнул он в свою очередь, с явным уже намерением укола.

– Ни того ни другого, – презрительно уронила на это она, – потому что она никогда не достигает того, чего ей хочется. Métier de dupe est un sot métier¹, говорят французы.

Фирсов досадливо передернул очки свои, готовясь ответить ей какою-нибудь резкостью, но Гриша дернул его за рукав:

– В разговорах с Антониной Дмитриевной последнее слово всегда остается за нею: это аксиома, – проговорил он тоном учтивой шутки, – нам остается только преклониться и уехать.

– Воистину так! – засмеялся толстяк, сдернул фуражку с головы, низко опустил ее, надел опять и полез в подъехавшую к ним тележку.

Гриша отвесил девушке такой же почтительный поклон и прыгнул в экипаж вслед за своим спутником.

Антонина Дмитриевна послала рукой поцелуй в воздух:

– Передайте это от меня Машеньке Троекуровой! – произнесла она с насмешливым пафосом, прищуренно глядя на молодого человека.

– Пошел! – крикнул он кучеру, надвигая на лоб шляпу чуть не злобным ударом по ее мягкой тулье.

– Экая ведь язва эта особа! – заговорил доктор, едва тронулись они с места.

Гриша не отвечал.

– А хороша, говорить нечего, чертовски хороша; гетера древняя, как выражается дядюшка ваш Василий Григорьевич… Поразительный даже, можно сказать, женский субъект, – примолвил толстяк, косясь на все так же безмолвного своего товарища. – А я ведь секрет про нее знаю, – выложил он чрез миг опять, подмигивая и хихикая с самым лукавым видом.

– И я знаю, – произнес спокойно Гриша.

– А ну-те-ка, ну-те, что вы знаете?

– Замуж она выходит…

– За кого?

– За купца за этого, за Сусальцева.

– В точку! Неужто сама сказала?

– Сама.

– Ишь ты, шельма!..

И он всем грузным туловищем своим повернулся к Юшкову:

– Ну, а вы что ж?

Гриша не мог не улыбнуться.

– А я что? Я – ничего.

– Ни – че-го? – протянул, покачивая сомнительно головой, тот. – Смотрите вы, вам, может, как вы раненым в сражении, с первого раза и не кажет, а потом… резать приходится…

– Я давно ее от себя отрезал, Николай Иванович, поверьте! – не дал говорить ему далее молодой человек, подымая на него свои голубые, внезапно заискрившиеся глаза. – В ней есть что-то демоническое, неотразимое… какое-то обаяние бездны, что ли, – я сознавал это в минуты самого безумного увлечения ею… С вами я буду говорить совершенно откровенно, как никогда не решился бы, да и не имел случая говорить с отцом или с Борисом Васильевичем… Они оба ни единым словом никогда не проговорились о догадках своих насчет отношений моих с ней, хотя я в глазах их постоянно читал, что они об этом думают… Раз только у Александры Павловны вырвалось: «Vous vous perdez², Гриша!» – когда в ее присутствии подали мне во Всесвятском записку, посланную туда на мое имя Антониной Дмитриевной, и в которой она просила меня просто о какой-то книге. Я показал эту записку вместо ответа Александре Павловне, но она только вздохнула, покачала головой и вышла из комнаты…

– Помню, при мне было, – сказал Фирсов, – известно, каждому, кто вас любит, радости мало видеть, как вас в омут тянет… Ну a с наставлениями опять да советами к вам лезть без спроса тоже ведь не приходится, потому вы не маленький: сам, мол, скажете, знаю, что мне вред, a что польза!..

– И знаю действительно, – почти с сердцем вскрикнул Гриша, – и давно знаю! Вы совершенно правы – я не маленький, мне тридцать четвертый год, давно пора самому уметь отличать добро от зла… Я так и поступал: вы знаете, что я пред нынешним днем полтора месяца сюда носу не казал, и не вздумал бы и сегодня… У нас с вами так и условлено было, что вы зайдете к больному, a я буду вас у церкви ждать… Я не виноват, что она тут очутилась, когда мы вышли на паперть…

Все это было так, – но он слишком горячился, слишком доказывал, и старый практикант не то недоверчиво, но то лукаво усмехался кончиками губ, внимая его пылким речам.

– Знаю, знаю, – молвил он, – собственнолично бечевочкой себя повязали, на хотение свое намордничек надели – полные баллы за это заслуживаете… A только что скажу я вам на это одно…

– Что еще? – вырвалось нетерпеливо у Гриши.

– A то, что искренно вам желаю я никогда более не встречаться с нею.

Молодой человек усмехнулся через силу:

– Она выходит замуж, – гарантия, кажется, достаточная для вашего успокоения.

Толстяк вздохнул даже:

– Ну, батюшка, гарантии этой два гроша цена… И даже напротив!

– Что «напротив»?

Тот обернулся на спрашивавшего, воззрился в его недоумевающее лицо – и неожиданно фыркнул:

– Ах вы, невинность, невинность!..

Он не договорил и, пыхтя от натуги, полез в карман своего раглана за портсигаром…