Да как же же не любить-с, сами изволите рассудить: Алимпиада Самсоновна – барышня, каких в свете нет…

На другой день после переданного нами читателю, часу в одиннадцатом утра, у Антонины Дмитриевны в комнате ее, в мезонине, шел живой разговор со стоявшим пред нею рослым, чуть-чуть дородным, красивой наружности мужчиной лет тридцати двух, с небольшою русою бородкой; подстриженною щеткой, и огромными, мужицкими, руками, выпиравшими из его лилового цвета шведских перчаток. Одет он был безукоризненно в сплошной темно-серый летний костюм, синий атласный галстук заколот был ценною черною жемчужной величиною в ноготь, венские ботинки из желтой юфти обували его огромные, как и его длани, ноги… Стоял он по привычке к вечному движению, не дозволявшей ему и четверти часа усидеть на месте…

– И сделайте милость, – говорил он, – не беспокойтесь ни о чем. Все будет, можете поверить, сделано прилично и хорошо… Если сестрице вашей, Настасье Дмитриевне, уж непременно этого требуется, мы можем счесться с нею после… А теперь уж позвольте мне все это взять на себя… Почитаю, так сказать, своим долгом… заранее, – подчеркнул он со страстным взглядом по ее адресу и тут же покраснел по самые волосы.

– Можете, – протянула она в ответ с легкою усмешкой…

Она полулежала в кресле с закинутыми за затылок руками и глядела на него в упор своими прекрасными аквамариновыми глазами.

– Знаете что, Пров Ефрем… Нет, – перебила она себя, смеясь, – я никогда не привыкну к этому вашему имени!..

– Мудреное, действительно, – усмехнулся и он, но брови его слегка повело, – на латинском языке значит хороший человек… Такой я и есть, могу сказать поистине, – промолвил он уже совсем весело, – таким и здешний народ меня прозвал, – может, сами слышали: «строг, говорят, a справедлив»…

– А вы бываете и точно «строги»? – спросила она, прищурясь и пристально воззрясь в него опять.

– Случается… С вами никогда не случится! – воскликнул он неожиданно, с сияющим от внезапного прилива счастия лицом.

– Я и не позволю, – медленно и холодно возразила она на это.

Пров Ефремович Сусальцев в свою очередь теперь пристально устремил на нее свои большие карие глаза. «Посмотрел бы я, как бы ты не позволила, кабы мне вздумалось!» – словно сверкнуло на мгновение в этих глазах. Но он как бы тут же устыдился своей мысли и несколько смущенно промолвил:

– Вы, кажется, о чем-то начали было, Антонина Дмитриевна?

– Да, я хотела… Вы будете очень рады?

– Чему-с? – изумился он.

– Повезти меня с собою в город… Ведь вам туда нужно?..

– Нужно, как же… насчет гроба и прочее… И вы со мною желаете прокатиться? Прелесть вы моя неописанная!..

Он схватил ее руку и жадно прильнул к ней губами.

– Да, к похоронам нужен траур, а у меня ничего черного нет… А главное, уехать хоть на несколько часов от всего этого, – примолвила она со внезапным выражением отвращения на лице, – я мертвых как ребенок боюсь… мне везде слышится будто запах трупа…

Она вздрогнула:

– Я заболею непременно, если это должно продолжаться более суток…

– К чему же тянуть, помилуйте; завтра в одиннадцатом часу свезем на кладбище.

– Загруднения могут быть, говорят: ведь он не своею смертью умер…

– Будьте покойны: затруднения – побоку; имелись в виду – и устранены. Такой случай вышел благоприятный. Ночевал я в городе, на фабрике… На самом выезде она у меня, как знаете… Встаю я всегда рано, a тут так случилось, что за счетами да перепиской и вовсе не ложился. Вышел на заре голову несколько освежить. Иду по шоссе, гляжу, в город тарантас едет. Знакомый господин, вижу, товарищ прокурора Тарах-Таращанский. «Откуда?» – спрашиваю. Он мне тут и объяснил про ваш здешний… камуфлет… Очень я, знаете, обеспокоился за вас и решил тотчас же сюда ехать; a между тем, в предвидении неприятностей, выспросил у него все, что и как, относительно вот этого самого обстоятельства, что «неестественною смертью», как вы говорите… Он, Тарах этот, барин, знаете, очень легонький, – уж такая, должно быть, у всех у них порода, у этих судейских теперешних, – с добродушным смехом ввернул говоривший, – зато с ним, спасибо, все легко и оборудовать. Человек в этом отношении самый, можно сказать, либеральный!.. Насчет исправника и говорить нечего: телячья голова из кавалеристов, порядков никаких не понимает, – ну-с, и крючков тоже от него никаких ожидать нельзя. Главная загвоздка тут – поп здешний, он же и благочинный по этой местности… Только с этим народом известно какой разговор!.. Имел я уже с ним таковой: расстались мы вполне довольные друг другом… На всякий случай надлежащее свидетельство можно еще будет попросить у доктора, у Николая Иваныча, лечившего покойного; он человек хороший, конечно, не откажет… Словом, – заключил Сусальцев, – ail right, как говорят Джон-Були; проводим усопшего до последнего жилища, как следует по закону христианскому, с честью и поминовением.

Но Антонина Дмитриевна не слушала его и преследовала свое в голове:

– Я бы часу лишнего не хотела провести здесь после похорон, – сказала она, – придумайте, как это сделать; вы человек практический.

Он глянул стремительно ей в лицо и покраснел опять по самые уши.

– Очень просто, – ответил он дрогнувшим голосом, – переезжайте в Сицкое.

– К вам? Одна? – вскликнула она, будто изумившись. – Потому что сестра Настя ни за что не согласится…

– A хотя бы одни!.. Церковь у меня тут же в доме, Антонина Дмитриевна, – поспешил он прибавить, испугавшись вдруг «неприличия», как подумалось ему, своего предложения, – когда лишь захотите назначить… не гостьей, хозяйкой станете в этом самом Сицком жить…

Она, словно застыдившись вся, поспешно опустила глаза.

– Не мне, a вам назначить следует, – пролепетала она невинным голосом пятнадцатилетней девочки.

Пров Ефремович нежданно всем своим грузным телом рухнул ей в ноги:

– За это слово миллиона мало! – вскликнул он в неописуемом восторге. – Впервой решились вы наконец подарить меня им. А то было у нас все будто кончено, а решительного, последнего, – вот этого самого, – недоставало… Красавица вы моя желанная, женушка названная, – он безумно целовал ей колени, – так от меня, от меня зависит? Извольте! Чрез три дня, – дольше терпеть душа не в силах!..

– «Чрез три дня», – повторила Антонина все тою же невинною интонацией, – какой вы решительный!.. Я, впрочем, таких люблю! – усмехнулась она, и ^1-рука новой Далилы как бы невольным порывом нежности пробежала по щетине волос Самсоновой головы^-1, преклоненной пред нею. Алые губы ее коснулись уха Сусальцева и прошептали чуть слышно: – Хорошо, я согласна!..

Он вскинул голову вверх, ухватил ее за стан своею огромною рукой, привлек к себе и так и впился губами в ее губы.

Она оттолкнула его, вскрикнула от неожиданности и гнева:

– Мужик! – вырвалось у нее…

Но тотчас же, сдержавшись:

– Хоть бы позволения попросил сначала! – примолвила она мягко, с капризною ноткой в голосе, давая этим оброненному ею жесткому слову значение шутки.

Он между тем вскочил на ноги, ударил себя ладонью по широкой груди:

– Эх вы, кисейная барышня, мужики-то получше ваших бояр умеют любить!..

– Это я вижу, – сказала она, и Пров Ефремович мгновенно, как лед под лучами весеннего полудня, растаял и расплылся весь пред тою неотразимою улыбкой, с которою она теперь взглянула на него:

– Нет у меня противу вас ни воли, ни рассудка, вот что я вам скажу-с, – проговорил он страстно и досадливо, – в бечевку вы меня, чувствую, скрутить можете… а куда уж я, кажись, на мягкую пряжу не похож! – рассмеялся он громко своему сравнению. – Так уж вы меня, барышня, поберегите сами немножко!

– A вот вы сядьте тут, против меня, – что это у вас за привычка вечно на ногах торчать, точно башня какая-то, затылок заболит глядеть на вас снизу! Садитесь и поговорим толком…

– Сел-с! – возгласил он с веселою покорностью, опускаясь на стул прямо против ее кресла и укладывая каждую из рук своих на каждое из своих колен.

Она продолжала улыбаться ему своею очаровательною улыбкой:

– Вы вот сказали: «чрез три дня», и я согласилась. Но разве это можно?

– Почему не можно?

– Нужны формальности…

– Это точно, коли у кого в кармане грош. A если деньги, так всю эту формальность не то в три дня, в три часа обделать можно.

– Положим… Но мне, например, посаженые отец и мать нужны, шафер…

– Вопрос, действительно!..

Он качнул головой:

– Вы как желаете, чтобы пофорсистее было или попроще?

Она невольно поморщилась:

– Что это за выражение «пофорсистее», и для чего вы меня спрашиваете?

– За выражение извините, действительно мужицкое, другой раз не скажу. A спрашиваю потому, что если с шиком справлять свадьбу, так вам Бориса Васильевича Троекурова с супругой в посаженые пригласить надобно: первые лица по здешнему месту.

– Никаких Троекуровых и никакого шика, – пылко возразила она, – и никого на свадьбе, кроме необходимых лиц.

– Сам я так полагал… особенно ввиду того, что только что, вот скажут, отца похоронили… Хорошо-с, – перебил он себя, – в таком случае Николая Ивановича Фирсова, доктора, просите с супругой: люди подходящие, простые…

– Пожалуй, – молвила Антонина с легкой гримасой.

– Ail right! Ну-с, a теперь насчет шафера… Имеете кого в примете?

Словно какая-то змейка пробежала у нее в глазах; она прищурилась, прикусила губы и чуть-чуть повела головой:

– Есть.

– Кто таков?

– Юшков, Григорий Павлович; вы его знаете?

– Предводителя старика сын, земец наш? Знаю! Что же, малый отличный.

– Вы находите? – сказала она насмешливо.

– Чего ж не находить! Про него худа не слышно. Председателем в управу думаем его даже выбрать.

Антонина Дмитриевна закачала головой.

– Только он не пойдет, – сказала она.

– Куда это: в председатели управы?

– Нет, ко мне в шафера.

– Во! Почему так?

– Потому, что я выхожу за вас.

– За «мужика»!

У Сусальцева глаза засверкали.

Она лукаво значительным взглядом глянула на него:

– Если бы вы даже были великий князь, – все равно.

Он понял и широко, добродушно осклабился:

– Ривал, значит, мне был! Что ж, губа-то у него не дура, сказать по правде…

Он наклонился, протягивая руку к ее руке:

– Позволения прошу, – подчеркнул он со смехом.

Она милостиво поднесла ему теперь сама эту руку свою под губы. Он с преувеличенною почтительностью приложился к ней и, удерживая ее в своей:

– А дозволено будет спросить, – молвил он со внутреннею тревогой, которую она тотчас же угадала под его веселым тоном, – почему у вас с этим самым Григорием Павловичем Юшковым дело не вышло?

– То есть, почему я не вышла за него замуж?

– Вы сказали, красавица моя!

– Почему? – повторила она – и так и погрузилась глазами в его глаза. – Потому что сила силы ищет, а он тряпка!

Сусальцев прыгнул с места, ударяя себя ладонью о ладонь в порыве восхищения:

– Сказали-то ведь как метко: «сила силы ищет»! Как свайкой в самое кольцо хватили… Богатырь вы у меня просто, прелесть моя!..

Он сел опять, счастливый, польщенный, радостный…

– Ну, значит, и не нужно нам Григория Павловича! Поищем другого… Прикажете, я вам моего Потемкина представить могу. Старенек, на ноги пал маленько, а господин совсем приличный, холостой, шаферскую должность исправить еще может отлично.

– Какой «Потемкин»? – с любопытством спросила девушка.

Он расхохотался:

– Потемкин, известно, фаворит был, так я этим самым прозвищем барина этого и зову; фамилия ему Зяблин, штабс-капитан в отставке, аристократ тоже, – потому он в той же фаворитской должности век свой провел, а теперь на подножном корму, так сказать, остался.

– Почему вы его вашим называете?

– А так, – продолжал смеяться Пров Ефремович, – что я его, почитай, с имением, с этим самым Сицким, приобрел. Купил я его, как вам известно, у одного князька беспутного, Шастунов по фамилии, за полцены купил, сказать поистине… Один лес там всех моих денег стоит, увидите!.. Ну-с, а как купил я да въехал туда хозяином, узнаю, старичок там один во флигеле обретается на жительстве. Ни управитель, ни в должности какой, а так, докладывают мне, живет с самой смерти княгини покойницы, матери то есть, моего продавца. А баба эта, слышно, кулак была, миллиончика два сыну оставила; ну, а он, известно, по дворянскому обычаю, живо, годиков в пять, в шесть все это в трубу спустил… Так у этой княгини, узнал я, жил в фаворитах лет двадцать сряду этот самый барин, Зяблин, и все, говорят, водила она его обещанием выйти за него замуж. Выйти не вышла, да и обеспечить его не подумала. Хватило ее в один прекрасный день ударом, как громом, пикнуть не успела. А он так и остался, как рак на мели: ни спереди ни сзади ничего нет, и головы приклонить некуда… Так и застрял он тут в своем флигеле, вроде старой мебели. Князек, в память матери, велел его не трогать и довольствие ему отпускать. Ну, можете представить, какое уж тут довольствие, в пустой усадьбе: щи да баранины кусок носили от управляющего, – а человек-то на серебре, французом-поваром изготовленное кушанье есть привык, – тяжело-с!.. Пожелал я с ним познакомиться; вижу – человек воспитанный, деликатный: и робость-то в нем, и гонор барский при нищете, все это, знаете, сразу видать… «Вы, говорит он мне, сделайте милость, не стесняйтесь, я могу сегодня же выехать отсюда». – «Куда же вы, говорю, думаете?» А он мне на это: – «Все равно, говорит, и на улице умереть можно»… Меня, скажу вам-с, всего будто перевернуло от этих слов, жалость такая взяла… «А я так думаю, говорю ему, что вам здесь все же покойнее, чем на улице будет, и насчет смерти тоже повременить можно, a как если не побрезгуете моим обществом, так я очень рад буду; вдвоем, говорю, известно, позабавнее будет время волочить»… Так он у меня и живет четвертый год.

– Что же, он вас в самом деле очень «забавляет»? – уронила насмешливо Антонина.

Сусальцев поморщился:

– Да вы, как это, может, полагаете, что я его у себя вроде шута держу? Очень ошибаетесь в таком случае. Не таков, во-первых, у меня характер, да и шутов-то вообще в нашем коммерческом мире в настоящее время встретить можно разве только в комедиях господина Островского: мода на них давно прошла, поверьте слову! А насчет Евгения Владимировича Зяблина, так если я в шутку – и то не в глаза ему – Потемкиным его называю, так в действительности-то я к нему, скажу вам откровенно, как к родному привязался. Барин, говорю, воспитанный, деликатный, и в доме его не слышно… Одна слабость…

– «Слабость», – как бы испуганно повторила дочь покойного Дмитрия Сергеевича Буйносова.

– Самая невинная, не беспокойтесь, – рассмеялся опять ее собеседник, – туалет. По целым часам проводит старичок у зеркала, галстуки новенькие подвязывает да ботинки примеряет… Открыл я ему кредит до 800 рублей у портного моего и сапожника в Москве, – он и блаженствует… Так вот-с, если вам угодно будет его себе в шафера взять, он таким джентльменом выйдет венец над вами держать, что лучше и не надо.

– Я очень рада буду, – сказала Антонина Дмитриевна, помолчала и чрез минуту: – А после свадьбы куда мы с вами? – спросила она небрежным тоном.

Сусальцев несколько оторопел:

– Я полагал, поживем в имении… Ведь у меня в Сицком дом – дворец, Антонина Дмитриевна, – добавил он в виде убеждающего довода.

– Знаю… но я думала…

– Что вы думали, красавица моя? Как прикажете, так и будет!

– Я полагаю, что так как мы думаем жениться тотчас после… этой смерти, здесь кругом всякие толки пойдут, вы сами сейчас упомянули об этом. Я вообще глубоко равнодушна к тому, что про меня могут сказать; вы не знаю!.. Во всяком случае лучше, чтобы ни до вас, ни до меня не доходили пока никакие людские пересуды и сплетни. A для этого, по-моему, самое разумное уехать.

– И то дело, – согласился он с полувздохом. – Куда же прикажете?

– За границу.

– Можно!.. В местечко Париж, первым делом, разумеется? Могу послужить вам надежнейшим гидом. За науку много там денег просадил…

– Вы говорите свободно по-французски? – сочла нужным справиться Антонина.

– Говорю… A по-английски и совсем хорошо, – отвечал Пров Ефремович, – отец покойный три года выдержал меня на конторе у мистера Броули и К° в Лондоне… A для чего это вы меня спросили, говорю ли я по-французски? – молвил он через миг.

– Хотела знать…

Не совсем искренняя усмешка пробежала по его губам:

– Боитесь, чтоб я в обществе держать себя прилично не умел… Будьте покойны, прелесть моя, не посрамим земли русской и Богом данной нам аристократки-женушки.

Он еще раз наклонился к ее руке и целовал ее с тою преувеличенною галантерейностью, с какою на французских сценах изображаются маркизы и герцоги ancien régime². Он все это, очевидно, отметил в памяти в пору побывок своих в Париже, где он действительно в молодые годы много денег «за науку просадил» с «артистками» «Délassements comiques»³ и иных подобных бульварных театров.

– Перестаньте вздор говорить, – сказала Антонина, шутливо ударив его пальцами по руке, – a распорядитесь лучше, чтобы коляску вашу подавали, ехать в город, так сейчас. Ступайте, a я оденусь и сойду к вам на крыльцо.

– Повинуюсь моей повелительнице!..

Он все так же преувеличенно церемонно расшаркнулся пред нею и вышел из комнаты своею увесистою, слегка вздрагивавшею, как от преизбытка силы, походкой.

«Повелительница» его вдумчиво, нахмуренным и долгим взглядом повела ему вслед, потянулась в своем кресле, высоко подняв руки над головой, и, как бы от неодолимого утомления уронив их разом на колени, прошептала:

– Уф, как с ним трудно будет!..