Настасья Дмитриевна не ошиблась в первом предположении своем: тайник брата ее был открыт маленьким человеком в сибирке (это был один из самых бойких московских «агентов», действительно выследивший нашего «пропагандиста» от самой Москвы и успевший о прибытии его в Юрьево дать знать верст за восемь в уездный город находившемуся там по случаю начавшихся в губернии арестов жандармскому полковнику) – открыт по следу, оставленному подошвами ее и Варюши на слое пыли, покрывавшей пол буфетной, и по продольной щели люка, выглядывавшей из-под шкафа… Об этом обстоятельстве и прибежал наверх Сливников известить жандармского штаб-офицера. Тот, осмотрев место, тотчас приступил к делу; велел отодвинуть шкаф, поднять люк за открывшееся кольцо его и, наклонившись сам над зачерневшею пред ним глубиною подвала, направил в нее свет своего фонаря… Из глубины этой в тот же миг раздался выстрел…

Когда наш глубоко уязвленный сестрами Буйносовыми исправник влетел в дверь буфетной, он в первую минуту едва мог дать себе отчет в том, что совершалось пред ним. Со двора в окно, с грохотом сабли и звоном стекла, посыпавшегося из сорванных рам, стремительно влезал на звук выстрела оставленный там для наблюдения жандарм. Полковник, все также держа в руке свой простреленный, но не погасший фонарь, стоял над отверстием подвала рядом с Фурсиковым, светившим кому-то вниз большим экипажным фонарем в одной руке и зажженным огарком в другой. Снизу из темени подвала доносились гул какой-то борьбы, глухие возгласы и тяжелый хрип ускоренных дыханий.

– Гляди, чтоб он в тебя… – коротко, не договаривая, остерегал сверху полковник.

– Не выпалит, ваше всбл… за руки держу, – отвечал снизу голос.

– Держи! – кричал Фурсиков, быстро передавая фонарь свой и огарок подоспевшему со двора жандарму и готовясь сам спуститься в подземелье с развязанным кушаком своим в зубах.

– Оставь… сдаюсь! – послышался из подвала другой голос.

– Как отняли, так и сдаешься, – ответил на эта добродушный солдатский смех.

И из подвала поднялась до пояса по лестнице бравая фигура другого служивого в жандармской форме, прыгнувшего туда прямо, помимо этой лестницы, едва успел раздаться выстрел.

– Револьвер ихний извольте получить, ваше… – доложил он, протягивая оружие начальнику и принимая веревку из рук сыщика. – Связать прикажете? – обрывисто и понижая голос, спросил он чрез миг.

– Выходите! – молвил вместо ответа штаб-офицер, наклоняясь к отверстию.

Фигура служивого исчезла, и вместо него, медленно подымаясь по ступенькам, показался бледный как смерть «пропагандист», порывисто переводя дух сквозь судорожно стиснутые зубы, злобно сверкая глазами, неестественно бегавшими по сторонам.

– Обыскать… может нож… или что… – подшепнул как бы в виде вопроса Фурсиков на ухо полковнику.

Он, не ожидая разрешения, подскочил к Буйносову и как-то очень быстро и ловко провел сзади руками по обеим сторонам его туловища от плеч и до сапожных голенищ, запустив по пути эти руки в карманы (оказавшиеся пустыми) его жакетки, плачевно изодранной в пылу единоборства… и, так же быстро выхватив переданный им в руки жандарма зажженный огарок, кинулся с ним светить оставшемуся в подвале товарищу:

– Гляди, Лазарев, – шептал он, ложась грудью на край люка и опуская свой светоч в отверстие на всю длину руки, – не подкинул ли он где чего… Кирпич ощупай… может где вынут…

– Ваша фамилия? – коротко, для формы, спрашивал между тем арестованного штаб-офицер.

– Не желаю отвечать, – резко ответил на это тот.

– Ах, батюшки-светы, барин наш молодой! – визгнула в то же время какая-то женщина у двери, выходившей в коридор.

– Что за особа? – вскинулся с места безмолвный до сих пор исправник Сливников, находя нужным заявить и о своем усердии. Он кинулся было за нею…

Но «особа» – это была старуха Мавра, выбежавшая стремглав на шум выстрела из комнаты старика Буйносова, – успела уже исчезнуть во мраке коридора…

Охая и вздрагивая с испуга, вбежала она теперь обратно в «боскетную», где больной, разбуженный и встревоженный тем же выстрелом, лихорадочно метался в своем кресле.

– Qu’est ce qu’il y и¹? что за шум… кто стрелял тут? – забормотал он. – Вы оставили меня одного… Настя где, ma fille? – говорил он, озираясь, – где барышня?..

– Не знаю, батюшка, ничего не знаю, – заголосила баба в ответ, – не видала… Стало и их забрали…

– Кого?.. кого «забрали»?.. Что ты говоришь? – вскликнул старик, затрясшись весь и ухватываясь костлявыми пальцами за ручки кресла.

– И ума не приложить, кормилец, что у нас тут деется! Народу понаехало – страсть! Полиция, жандары, видать… И с барчуком с нашим, с Володимером Митричем.

– С Вольдемаром, с моим сыном! – перебил ее барин. – Жандармы, говоришь ты, привезли? Жандармы!..

Он тяжело, судорожно перевел дыхание, примолк на миг, как бы соображая.

– ^2-Ils l’ont pris, – c’est cela!.. Так должно было кончится, je l’avais prévu depuis longtemps^-2…

Голос его оборвался. Он рассуждал громко с самим собою, примешивая, по обыкновению, французские фразы к русской речи, болезненно мигая отяжелевшими веками и растерянно уставившись на свою толстую собеседницу…

– Доподлинно доказать это не могу, батюшка, – объясняла она ему тем временем, – привезли, стало, их, аль сами они были тут попрятамшись, a только я своим глазам видела: они сами и есть, из подвала, что под столом в буфетной, изволите знать, – гляжу, по лестничке оттедова подымаются, Володимер Митрич наш, значит… A их тут сичас жандар, аль какой там другой из ихних, – потому дым и тёмно, хоша фонари у них, так комната-то глубокая, сдали не различить, – только он его, голубчика моего, за рученьки, за ноженьки… вязать, знать, хотел… Я тут сичас ж убегла со страху, – всхлипнула в заключение Мавра, жалостливо качая головой.

Глаза старого «кавалера посольства» мгновенно блеснули искрой:

– И он, Voldemar, выстрелил в того, кто наложил на него руку?

– И, что вы, барин, не стреляли они, нечего Бога гневить!.. Разве в подвале стреляли… потому оттедова дым шел… a чего не видала – не могу сказать…

– ^3-Il a voulu se tuer, le malheureux, – лепетал про себя Дмитрий Сергеевич, – il a songé à l’honneur de son nom… Un Буйносов «на скамье подсудимых», comme ils disent à présent! Смерть лучше, да, – cela aurait mieux valu^-3… Он жив? – как бы бессознательно спросил он вслух.

– Живы, батюшка, живы, насчет этого не извольте беспокоиться! Говорят. Сама слышала: «Не хочу, мол, говорят, отвечать!..» Громко так выговорили, в голос… A уж что им отвечать требуется – не могу доподлинно доложить, не дослышала…

Голова старика изнеможенно упала на грудь:

– Они привезли его теперь сюда ^4-pour le confronter avec sa soeur, с Настей… Elle a toujours partagé ses idées subversives… Они и ее возьмут, – ils me la prendront… Ah! c’est le dernier coup^-4!.. – вырвалось у него стоном.

Мавра подбежала к нему:

– Не извольте убиваться, батюшка-барин, может, Бог даст…

Он повелительным движением руки заставил ее замолчать и повел кругом себя долгим взглядом неестественно расширившихся вдруг зрачков. Внутри его словно созревало в эту минуту какое-то важное, крупное решение…

– Assez souffrir⁵! – проговорил он наконец чуть слышно, и обращаясь к Мавре: – ты ступай, ступай опять туда! – сказал он, – и оставайся пока… ну, пока они там совсем… Ты мне не нужна, понимаешь?

Она недоумевая поглядела на него. Ее так и подмывало бежать опять на зрелище происходившего в буфетной, но она боялась «барышни», строго наказывавшей ей не покидать недужного.

– A как если вам что потребуется, барин? – нерешительно проговорила она.

– Ничего мне не требуется; ступай! Я… я спать буду…

– Разве барышню отыскать пойду… Спросить их…

Он замахал опять руками и чуть не плачущим голосом:

– Не нужно, – крикнул он ей, – никого мне не нужно, говорят тебе, ни тебя, ни барышни… Я, понимаешь, я покою… я спать хочу…

Баба помялась на месте – и вдруг широко осклабилась:

– Может, выкушаете… на сон грядущий? – не то лукаво, не то таинственно подчеркнула она.

Глаза его внезапно так и запрыгали, губы судорожно затряслись:

– A у тебя… есть? – прошептал он, подмигивая.

– На шкалик осталось… С моим удовольствием, – примолвила она, выходя за перегородку, и, повозившись там с минуту, вынесла на подносе большую рюмку светлой влаги.

Он схватил ее дрожащими от жадности руками, пригубил, сморщившись, будто от какого-то гадливого ощущения, и торопливо опрокинул затем себе в горло.

– Ну, вот… вот теперь и согрелся, – заговорил он, гладя себя рукой по груди с блаженным видом, – теперь я усну… крепко усну, – засмеялся он каким-то странным смехом. – Прощай, Мавра, спасибо!..

Он приткнулся головой к подушке и закрыл глаза.

Мавра постояла, постояла над ним – он оставался недвижим.

«Должно, започивали в самделе, – решила она, – потому ежели теперича и сына у них родного забрали, так это они вполне чувствовать не могут; потому все, почитай, как не в полном своем рассудке, – и как если им, значит, вовремя свою плепорцию отпустить…»

Рассуждения своего она до конца не довела и, скинув для большей предосторожности стоптанные башмаки свои, которые сунула тут же под ближайшее кресло, поспешно понеслась босиком в коридор, пугливо прижимаясь во мраке к стенке и со страстным любопытством направляясь на свет, слабо выбивавшийся из буфетной.

Туда только что вошло теперь новое лицо: невысокого роста молодой человек, лет двадцати восьми, с жиденькими белокурыми волосиками на кругленькой головке и с золотым pince-nez⁶ на вздернутом кверху пуговкой носике. Это был товарищ прокурора, Тарах-Таращанский (товарищи по училищу правоведения называли его «Трах-Тара-рах»), заигравшийся в ералаш у председателя управы, в городе, и потому несколько опоздавший своим прибытием (он вместе с жандармским полковником состоял членом той же особой комиссии по политическим делам и извещен был им своевременно об имевшем быть в Юрьеве арестовании).

Он тем более, казалось, старался придать внушительности своей наружности, чем менее дано ему было от природы. Он глядел надменно сквозь свои оптические стекла, и все лицо его имело такое выражение, будто он говорил себе в это время: «Ах, как здесь скверно пахнет!»

В расположении духа он был сквернейшем: во-первых, проиграл у председателя пять робберов сряду, а, во-вторых, выходя из тарантаса, запнулся высоким каблуком о подножку, упал и несколько зашиб себе коленку.

– Тут у вас сам черт ногу переломит, – говорил он фальцетом, фыркая и морщась, Фурсикову, выбежавшему на шум его экипажа встречать его в сени с огарком в руке. – Что, накрыли? – коротко и как бы презрительно кинул он ему вопрос.

Агент передал ему обо всем происшедшем.

– Так!.. Где ж это у вас там? Проведите! – произнес он повелительным и скучливым голосом.

Он вошел, прихрамывая, в буфетную, не протянул, а сунул, не размыкая пальцев, всю руку свою в руку жандармского штаб-офицера, тут же отдернул ее и проговорил сквозь зубы: «вы без меня уже все покончили, кажется», закинул голову в сторону арестанта, которого один из жандармов держал за локоть.

– Это что за живые кандалы! – грозно крикнул он вдруг. – Прочь руки!

Ошеломленный служивый поспешно вытянулся, пристегнув по форме эти руки ко шву своих брюк, и вопросительно покосился в сторону своего начальника.

Полковник только чуть-чуть поморщился.

– Господин Буйносов? – спрашивал между тем арестанта, разглядывая его с любезною, словно поощрительною улыбкой, товарищ прокурора.

И тут же:

– Вы, впрочем, нисколько не обязаны отвечать, – поспешил он прибавить, – дело следствия уяснить и определить вашу личность.

Он отошел опять к полковнику и проговорил скороговоркой:

– Ничего не нашли при нем?

– Были, по всей вероятности, у него прокламации и эти же книги, – отвечал вполголоса тот досадливым тоном, – но это, кажется, успели уничтожить… У него тут две сестры, пребойкие, по-видимому, девицы. Я просил господина исправника понаблюсти за ними, пока я тут… распоряжался. Но, кажется, поздно. Он сейчас передавал мне: по его мнению, они все сожгли в печке пред тем, как он вошел к ним. Он слышал, входя туда, запах жженой бумаги…

Таращанский рассмеялся, словно ужасно обрадованный:

– Само собою! Что же вы думаете, все эти лица глупее нас с вами, полковник? – проговорил он почти громко.

Сливников, вертевшийся около разговаривавших, поспешил заявить в свою очередь, таинственно наклонясь к его уху:

– ^7-Un petit обыск у этих девиц ne serait pas a dédaigner, monsieur le substituí, — подчеркнул он, считая нужным дать понять, что мне, мол, видите, известно даже то, как называется во Франции товарищ прокурора, – ce sont des personnes fort délurées… et meme tres insolentes^-7, – промолвил он, напирая (очень уж он чувствовал себя оскорбленным этими «девицами»).

– Вы же сами сейчас говорили полковнику, что эти «девицы» успели уже все сжечь, – пренебрежительно ответил ему Таращанский, не глядя на него и вертя вокруг пальца шнурком своего pince-nez, – чего же там еще искать!.. И как это вы все, господа, любите бесполезно усердствовать! – проговорил он вдруг на манер сентенций: – арестуют теперь эту молодежь десятками по всем углам России, и у всех одно и то же находят: те же прокламации, та же «Сказка о четырех братьях»… Возы этого добра в Москву навезли. Лишний экземпляр вам что ли нужен?..

Он пожал плечами, прищурился на молча внимавшее ему серьезное лицо пожилого штаб-офицера и пропустил как бы в специальное назидание его:

– Раздули все это юное фантазерство в государственный заговор и…

Громкий голос арестанта не дал ему договорить:

– Что же вы долго меня на ногах держать будете? – насилованно грубо говорил он, – я устал, спать хочу.

– Вас отвезут сейчас спать в город, – строго проговорил ему на это жандармский полковник.

– Оформить действительно можно будет там, завтра, – одобрительно кивнул на это товарищ прокурора, рассчитывавший застать партнеров своих еще в сборе у картежника-председателя.

Шум спора, торопливый топот чьих-то шагов за раскрытыми дверями буфетной прервали его еще раз.

– Это он, – вскликнул Сливников, – malgré ma consigne⁸!..

Он кинулся в коридор.

– Что там такое? – досадливо уронил Таращанский. – Еще какой-нибудь избыток официального усердия!..

И он, вздев на нос pince-nez и вскинув голову вверх, отправился за исправником.

Он увидел его, раскидывающего в волнении руками, лицом к лицу с молодою особой, казавшеюся не менее взволнованною, чтобы не сказать раздраженною, чем он сам. Мужик-сотский, все с тем же перепуганным видом, освещал ее бледное лицо, держа высоко над головой своей облепивший ему все пальцы стеарином огарок.

– Я не могу… я не хочу, наконец, – говорила она вне себя, – оставаться там долее под стражей… Я не арестантка, я у себя в доме, имею право на полную свободу моих действий… Да, я насильно вырвалась оттуда, я оттолкнула вашего сторожа… и сбежала сюда… Что же, вы за это меня колесовать будете? – вскрикнула она в заключение вызывающим тоном и сверкая влажными от проступавших на них слез негодования глазами.

– ^9-Mais permettez, mademoiselle, – восклицал в свою очередь исправник, продолжая разводить руками, – вы понимаете, ma consigne^-9…

– Позвольте! – визгливо перебил его голос господина Тарах-Таращанского, и сам он выступил вперед. – Я имею честь видеть одну из… из хозяек этого дома, не правда ли? – обратился он к Настасье Дмитриевне. – Я здесь представитель прокурорской власти, сударыня, и в этом качестве обязан выслушать… и удовлетворить всякое ваше… законное требование. Что вам желательно?

– Мне желательно, – все так же пылко ответила она, – свободно пройти к больному отцу… к себе в комнату, наконец… A господин исправник поставил наверху у лестницы своего сотского и приказал никого не пускать оттуда…

– Mademoiselle, je ne fais pas de l’arbitraire¹⁰, – горячо протестовал Сливников, – я только исполнял приказание, данное мне господином пол…

– Позвольте! – не дал ему договорить опять тот же фальцет. И низенький «представитель прокурорской власти» глянул снизу вверх на длинного исправника, как будто хотел его тут же спалить молнией своего взгляда.

Сливников действительно как бы оторопел весь… Видимо довольный произведенным впечатлением, Таращанский отнесся снова к девушке:

– Я не нахожу возможным одобрить образ действий господина исправника в настоящем случае, но, – великодушно примолвил он, – смею думать, что он при этом руководился соображениями гораздо более гуманного, чем, так сказать, чисто полицейского свойства. Формальности службы заставили нас всех съехаться сюда для арестования одной личности… Я считаю бесполезным называть ее… И зрелище этой процедуры не могло, конечно, доставить вам особенного удовольстия…

– И ее арестовали… эту личность? – поспешила и едва была в силах проговорить она.

– По-видимому.

– Что это значит? – удивленно спросила она, глядя на него во все глаза.

Он чуть-чуть усмехнулся:

– Арестованный назвать себя не пожелал.

«Я так и знала, – пронеслось в голове Насти – он не сказал своей фамилии; есть, может быть, надежда…»

– Скажите, – вдруг вспомнила она, – кто стрелял здесь, – я слышала сверху, – он?

– Само собою, – небрежно промолвил на это представитель юстиции, оглянулся и, видя, что сконфуженный исправник ушел опять в буфетную: – это не должно беспокоить вас, – добавил он, – выстрел не имел последствий, и мы обойдем, вероятно, и вовсе этот эпизод в нашем протоколе… А бумаги его вы сожгли? – так и ошеломил он ее нежданным вопросом.

Она вся в лице переменилась, вздрогнула…

Он ухмыльнулся уже со всей высоты своего величия:

– Я, надо вам сказать, вообще всему этому не придаю никакого серьезного значения!..

Вышедший в коридор в эту минуту штаб-офицер притронулся к его локтю. Таращанский обернулся и отошел с ним в сторону.

– Я свое кончил, Валериан Петрович, – сказал полковник, – и увожу сейчас арестанта. Если бы вы с вашей стороны сочли нужным произвести дальнейшее дознание в этом доме…

– Никакого! – отрезал тот. – Я бы девять десятых и тех, которые у нас сидят, отпустил на все четыре стороны, а не то чтобы увеличивать их число…

Штаб-офицер мотнул головой, как бы говоря: «Это ваше дело!» и отправился распоряжаться своим…