сторона A
Эпиграф (Разлука)
Эта музыка будет вечной
Казанова
Праздник общей беды
Взгляд с экрана
Хлоп-хлоп
сторона B
Шар цвета хаки
Наша семья
Рвать ткань
Всего лишь быть
Скованные одной цепью
«„Разлука“ была просчитана нами за кульманами с 9 до 18 с перерывом на обед, – вспоминает один из основателей „Наутилуса“ басист Дмитрий Умецкий. – Пока наши коллеги застраивали микрорайоны, мы „застраивали“ „Разлуку“, руководствуясь принципом „чтобы было удобно всем“. Эта задача казалась невыполнимой только на первый взгляд. Американцы, снимая кино, давно использовали этот принцип. В результате получался эффект „слоеного пирога“ – любой, добираясь до своего слоя, съедал весь кусок и просил добавки».
В техническом отношении альбом был сделан на удивление просто и не имел ни малейшего отношения к так называемым достижениям раннего свердловского рока. До появления «Разлуки» местные рок-музыканты в своем честном уральском желании делать «музыку наоборот» мучительно напоминали филармоническую советскую эстраду. Они были слишком интеллигентны, чтобы хулиганить в рок-н-ролле, и слишком зациклены на себе, чтобы «опускаться» до пародий или самопародий. Большинство их опусов отличалось жонглерством, амбициями и кислым академизмом – скучным и зачастую безжизненным.
«Разлука» перевела свердловскую школу рока в новое качество, создав прецедент одухотворенной поп-музыки и проложив дорогу таким проектам, как «Агата Кристи» и «Настя». В этих песнях про батарейки и городское одиночество каждый находил что-то свое – от «света интимной лампы» и «сметаны на бананах» до крика человека, почувствовавшего пустоту под ногами.
Созданию «Разлуки» предшествовала запись так называемого демоальбома, осуществленная спустя полгода после «Невидимки». К этому моменту у «Наутилуса» уже были готовы «Ален Делон» («Взгляд с экрана»), «Рислинг» («Всего лишь быть»), «Эта музыка будет вечной», «Наша семья» плюс еще полдесятка композиций – по определению поэта Ильи Кормильцева, «преимущественно – занудные длинные стенания на тему семейной жизни».
По методике, опробованной на «Невидимке», новые песни записывались на квартире у Бутусова, но после долгих споров и конфликтов эту пленку решено было не выпускать. По версии Умецкого, политическая подоплека этого решения выглядела следующим образом: «Славу тогда периодически зашкаливало. Он попросил у Кормильцева портастудию и решил сделать нечто такое, что бы потрясло Вселенную. Все это происходило без моей редактуры. И когда я пришел и услышал, что же там было навалено, я сказал: „Слава, я этот альбом закрываю. Это просто несерьезно. После такого разгона, который мы взяли на „Невидимке“, ты погубишь команду. Хочешь идти архитектором работать – конечно, иди. Воля твоя. Но у меня другие интересы и другие амбиции по этому поводу“».
В принципе, ничего особенного не произошло, если не считать того, что Бутусов впал в очередную депрессию. Он поссорился со всем миром и ушел в глубокий запой – по воспоминаниям очевидцев, «совершенно черный и совершенно жуткий». Стоял декабрь 85-го года, и с роком Слава решил намертво завязывать. Он хотел вновь идти в архитекторы и проектировать новые станции свердловского метро.
Правда, с наступлением весны Бутусов немного «успокоился», вошел в гармонию с окружающим миром, и репетиции возобновились с прежней силой. В это время им были написаны новые песни, в частности, «Шар цвета хаки» и «Хлоп-хлоп». По определению Бутусова, «это была молодежная злоба на собственное здоровье и положение молодых специалистов, а также одна из тех крайностей, в которые я впадал в то время по отношению к армии». Еще одна композиция «Праздник общей беды» родилась как поток сознания, минут за сорок, – точно так же, как позднее – «Синоптики». Первоначально песня называлась «Праздник общей воды», и Умецкий, осознав, что «редактировать ее невозможно», все-таки сумел убедить Славу заменить слово «вода» на «беда».
«К будущему альбому мы относились тогда постольку-поскольку, – вспоминает Бутусов. – Нам казалось, что он никому не нужен и более ответственным будет выглядеть участие в предстоящем концерте. Нас больше волновала боевая раскраска кого-нибудь из новых романтиков типа Adam & The Ants. Мы хотели оторваться на сцене так, чтобы ноги улетали за горизонт. К этому выступлению мы готовились, как к выборам».
На открытии Свердловского рок-клуба 20 июня 86-го года «Наутилус» сыграл выше всяких похвал. Группа имела сенсационный успех, затмив своим энтузиазмом и необычно пестрым имиджем «парагвайских симулянтов» всех монстров, включая «Урфин Джюс». В музыкальном плане «Наутилус» смотрелся тоже неплохо – отчасти потому, что состав группы был усилен саксофонистом Алексеем Могилевским.
Могилевский – обладатель диплома об окончании музучилища Чайковского и первого разряда по хоккею с шайбой – в то время трудился по распределению директором районного Дома культуры, расположенного в получасе езды от Свердловска.
«Поскольку я жил и работал в деревенском клубе, то в силу служебной специфики слушал много поп-музыки: Alphaville, Video Kids, сольных Стинга и Гэбриэла, – вспоминает Могилевский. – Под их влиянием я формировал свою игру на тенор-саксофоне».
На Бутусова с Умецким в тот момент музыкальное воздействие оказывали два направления – бодрая псевдокабацкая румба с клавишами и саксофоном, а также идеологи новой волны: Talking Heads, Police и Stray Cats.
«Мы уже знали, что надо делать для того, чтобы звучать современно, – вспоминает Бутусов. – Нас поражало, как те же „романтики“ столько всяких новых вещей понавыдумывали и вспомнили. И перед нами стояла задача успеть все попробовать. У нас не было цели сделать что-то новое и сверхъестественное. Мы были эклектичными с самого начала».
В отличие от «Невидимки» большинство текстов будущего альбома были написаны Ильей Кормильцевым. В это время он уехал из Свердловска в Ревду, где трудился переводчиком с итальянского на промышленно-русский. Наконец-то дистанцировавшись от городской суеты и вдумчиво созерцая неторопливые провинциальные картинки из местной жизни, он за пару месяцев написал стихи к таким композициям, как «Казанова», «Ален Делон», «Рвать ткань», «Эта музыка будет вечной», «Наша семья», «Всего лишь быть». В этот период по пыльным проселочным дорогам бродили несметные полчища доверчивых ревдинских девушек, которые волей-неволей стимулировали творческую активность наутилусовского текстовика.
В новых песнях Кормильцев отошел от расплывчатых образов и завернутых сюжетов эпохи «Урфин Джюса» и очень точно стилизовал Бутусова с Умецким времен «Невидимки». Пиком творчества Кормильцева того периода стала композиция «Скованные одной цепью», в которой было «сказано все, что накипело» и после которой уже не имело особого смысла возвращаться к социальной тематике.
…После того, как программа «Разлуки» была готова и обкатана на открытии рок-клуба, «Наутилус Помпилиус» начал готовиться к сессии. И тут выяснилось, что с учетом найденного места для записи (подвал клуба архитектурного института) и решенных вопросов с аппаратурой основная проблема заключалась в возвращении на круги своя окопавшегося в деревне Могилевского.
Саксофон Могилевского был необходим группе как воздух, однако у Леши были собственные мысли по этому поводу. Во-первых, он прекрасно чувствовал себя в окружении благоухающих деревенских ландшафтов, где уже успел создать собственное натуральное хозяйство. С женой, парочкой свиней и несколькими подчиненными «по месту работы» – вечно беременным худруком из цыган и вечно пьяной уборщицей. Во-вторых, на основе столь богатого жизненного материала Могилевский вместе с Колей Петровым (будущим гитаристом «Наутилуса» 94–97-го годов) создал студийный проект «Ассоциация», в рамках которого планировал записывать свой первый сольный альбом. «Наутилус» и Свердловск в условиях сельского рая были Могилевскому ни к чему.
«Лешу надо было срочно спасать, – вспоминает Умецкий. – Мы вычислили его в Свердловске, а он „весь в костюме“ и говорит: „Чего вы ко мне пристали, ребята? У меня есть свой клуб, я в деревне уважаемый человек…“ В результате мы дико напились, и я взял на себя ответственность за доламывание Алексея Могилевского. Мы ехали по городу на машине и продолжали пить. В конце концов Леха зарыдал и сказал: „Все. Я все бросаю. Я возвращаюсь“».
В начале июля «Наутилус» в составе четырех человек засел в подвале клуба архитектурного института на запись. Председатель рок-клуба Коля Грахов выделил на сессию два магнитофона «Олимп», переделанных на 38-ю скорость и пульт «Электроника». Как и в случае с «Невидимкой», музыканты по ночам подъезжали в ресторан к Алексею Павловичу Хоменко и одалживали клавиши. Причем не только игрушечную Yamaha PS-55, но и самую передовую для тех времен Yamaha DX-21, на которой были сымитированы звуки мотоцикла в «Рвать ткань» и бряцание металлических оков в «Скованных».
Как антитезу бесчеловечному вторжению японских клавиш Могилевский привез из деревни одноголосный самодельный синтезатор по кличке «Малыш», переделанный из примитивной «Фаэми М» в нечто, напоминающее взрывное устройство. Автором подобной реконструкции был незаслуженно забытый потомками первоуральский пропагандист аналоговых инструментов по имени Сергей Обедин. На записи «Ален Делона» «Малыш» издавал щемящие воздушные звуки – получался сигнал, который впоследствии музыканты «Наутилуса» не могли найти ни в цифровой, ни в фирменной аналоговой аппаратуре. И если спустя несколько лет альбом периодически поругивали за «кошмарные клавиши», то это все же были замечания, сделанные без учета пресловутого контекста времени и места.
…«Разлука» писалась в одно наложение – на болванку, состоящую из ритм-бокса и баса Умецкого, на которую затем накладывали клавиши Комарова, саксофон Могилевского и вокал Бутусова. Функции гитары на альбоме были сведены к минимуму.
За панорамой звука от начала и до конца следил Андрей Макаров – первый звукорежиссер группы в ее студенческо-архитектурный период. Похоже, у Макарова была от Бога способность адекватно фиксировать «Наутилус» в студии. Если большинство звукооператоров того времени отличались маниакальным стремлением препарировать студийное звучание групп, обязательно добавляя что-то от себя, то Макаров воплощал в жизнь только одну установку «на модный звук».
«Андрей был большим модником – вел в клубе дискотеки и всегда доставал нам самую свежую музыку, – вспоминает Бутусов. – Но помимо этого, он был настоящим колдуном звука и мы молились на его умение принципиально и жестко осуществлять запись».
«Разлука» записывалась по ночам, а с утра молодые архитекторы вылезали из темного подвала, щурились на летнее солнце и отправлялись в проектные институты дорабатывать свои последние трудодни. Но, несмотря на общую усталость, запись протекала в достаточно расслабленной обстановке.
«Альбом делался совершенно разгильдяйским образом, в достойной и легкой форме, – вспоминает Могилевский. – Было весело, потому что не было шоу-бизнеса и отсутствовал какой-либо намек на рок-индустрию. Со стороны это напоминало клуб по интересам, как нечто сопутствующее, как товарищеский чай в кружке „Умелые руки“».
Когда в подвале становилось невыносимо больно за бесцельно прожитые годы, дровишек в угасающий огонь подкидывал вернувшийся из «загранкомандировки» Кормильцев.
«Илья писал нам тогда по три тома материала и бился насмерть за каждую страницу каждого тома, – вспоминает Умецкий. – Из всего этого богатства можно было выбирать три-четыре текста, и то – с последующими доработками. После того, как к началу записи закончилась рефлексия у Бутусова, началась рефлексия у Кормильцева, который считал, что мы все делаем не так. Он приходил в клуб и разбивал ногами стулья, и успокоить его было очень сложно. Макаров в роли директора клуба просто бледнел на глазах, поскольку нес за стулья материальную ответственность».
Кормильцев лютовал не на пустом месте. Скажем, он еще мог смириться с тем, что в «Ален Делоне» Бутусов отказался от словосочетания «тройной одеколон», или с тем, что в «Скованных» вместо «за красным восходом коричневый закат» исполнялось «розовый закат». Но нежелание вокалиста петь в «Рвать ткань» «про блядей» Кормильцев воспринимал как личное оскорбление.
Когда угасали идеологические конфликты, связанные с текстовой редактурой, повод для беспокойства подбрасывал Могилевский. Пару раз, достойно отметив завершение записи своего альбома «Угол» (который делался одновременно с «Разлукой»), он застревал в деревне, и, к примеру, «Праздник общей беды» записывался без него.
Часть песен дорабатывалась непосредственно на месте. Именно в студии был сочинен проигрыш в «Скованных», саксофонные атаки в «Казанове», а при помощи хора «друзей и сочувствующих» были записаны припевы в «Шар цвета хаки».
«В музыкальном плане каждой из песен „Разлуки“ можно было найти аналог в западной или отечественной рок-музыке, – говорит Бутусов. – Но в силу нашего непрофессионализма он был неузнаваем, поскольку мы так и не смогли сделать то, что хотели изначально».
Ближе к концу записи все спохватились о названии и о каком-нибудь драматургическом обрамлении – поскольку концепцией на новом альбоме (в отличие от «Невидимки») и не пахло.
Идея родилась благодаря другу группы, начинающему кинорежиссеру Леше Балабанову, который давно питал симпатии к музыке «Наутилуса». (Существует, кстати, версия, что именно привезенный Балабановым из Лондона диск Stray Cats послужил импульсом для создания рок-н-ролльной основы в «Рвать ткань».) Во время дружеских вечеринок Балабанов любил петь народные песни, и в особенности «Разлуку».
«Мы просто дурью маялись во время записи, начали петь „Разлуку“, и нам показалось, что есть какой-то абсурд в том, как мы ее исполняем, – вспоминает Бутусов. – Поставить „Разлуку“ в начало альбома было чисто интуитивной идеей. Возможно, и сам альбом получился таким легким и естественным, потому что мы многое делали на ходу, передавая атмосферу того, что нам нравилось в данный момент».
Умецкий считает, что «Разлука» появилась с легкой руки Могилевского. «Когда все уже было записано, Леха полупьяным голосом затянул „Разлуку“, – вспоминает Дима. – Он орал мелодию как-то заразно и шкодно и буквально заразил нас ею. Мы спели песню все вместе и поняли, что получается странная, эклектически приклеенная к материалу вещь. А так как альбом получался достаточно серьезным, какая-то доля стеба, в принципе, его только украшала».
«Когда в „Разлуке“ писали третий куплет, я мягко и бесшумно отпрыгивал от микрофона в дальний угол комнаты и орал в сторону, – вспоминает Могилевский. – Первые два-три дубля привели меня именно к этой точке, куда я должен был отходить для того, чтобы достигался нужный баланс».
Запись «Разлуки» была сделана уже с вынужденно худшим качеством, поскольку в студии в тот момент отсутствовали профессиональные вокальные микрофоны. Чтобы как-то «вытащить» песню по звуку, в нее добавили патефонный скрип, сымитировав треск старой пластинки.
К началу августа – в перерывах между жаркими схватками за бильярдным столом – запись «Разлуки» была завершена. Через несколько дней после локальной презентации альбома к «Наутилусу» прибежал растерянный Коля Грахов и сказал, что «Скованных» распространять нельзя – могут возникнуть проблемы с КГБ. Тогда было принято поистине макиавеллиевское решение: в Питер, Москву и остальные регионы рассылать альбом без изменений, а в родном городе распространять в урезанном виде, без последней композиции. Время было мутное – по крайней мере, вплоть до конца 87-го года «Наутилус», исполняя песни из «Разлуки» на концертах, делал купюры в текстах.
Что же касается самого альбома, то, как водится, всеобщего фурора он сначала не произвел. Более того – в местной подпольной рок-прессе его больше ругали, чем хвалили: «явная неудача группы», «слишком напоминает „ДДТ“», «альбом полностью провален». И лишь осенью, на открытии очередного сезона Свердловского рок-клуба, наступило тотальное протрезвление. «Наутилус» впервые выступил в жестком имидже – врангелевская унтер-офицерская форма, ордена, боевой макияж и галифе. После того, как веселая в недалеком прошлом студенческая команда агрессивно исполнила а капелла песню «Разлука», над залом зависла жуть и наступило неподдающееся описанию оцепенение. Возможно, именно с этой минуты и началось всесоюзное восхождение группы «Наутилус Помпилиус».