сторона A

Если ты хочешь

Седьмое небо

Фрагмент

Пригородный блюз

Свет

Утро вдвоем

Если будет дождь

Я возвращаюсь домой

Blues de Moscou (часть 1)

сторона B

Сладкая N

Блюз твоей реки

Дрянь

Все в порядке

Всю ночь

Позвони мне рано утром

Прощай, детка!

Лето 1980 года. Ленинград. Только что закончился второй призыв в Афганистан и вскоре начнется Олимпиада. В Госкино приостанавливается закупка иностранных боевиков, советские кинокомедии становятся грустными, а в городе на Неве совсем исчезают продукты. Прогрессивная молодежь болеет Западом, и те, кто не имеет возможности эмигрировать, создают в душе своеобразные заповедники. Пустые бутылки, немытая посуда и разбитые пластинки располагают к пародии на жизнь. На смену образу жизни: «по трудовой книжке» – старые дачи и пригородные электрички сулят эстетическое бегство от передовиц газеты «Правда». Поколение истопников и сторожей слоняется по букинистическим магазинам, по лесам в пошитых мундирах наполеоновской эпохи или играет рок-н-ролл на развалинах царскосельской архитектуры.

Вскоре после разгона джинсовой молодежи с гитарами у северной лестницы Михайловского замка Майк Науменко получает приглашение записать свои песни на ул. Некрасова в студии «Большого театра кукол». В то время в ленинградских театрах было принято записывать разных бардов. Поскольку речь шла о рок-барде, проработавшем около года в должности техника-радиста, главреж театра Сударушкин отнесся к забавной затее спокойно, каждый раз давая письменное разрешение на запись в фонд репертуара спектаклей. Как-то во время сессии он вошел в студию. На пульте стояли стаканы с портвейном. Сударушкин запросто опрокинул один вместе с нами, как ни в чем не бывало.

В театре кукол у Майка появилась возможность поработать в полупрофессиональной студии (два магнитофона Studer и STM с высокочастотным разрешением на 38-й скорости), и он тут же решил зафиксировать все имеющиеся в наличии песни.

В восьмидесятом году он не тянул на артиста сцены и организатора, еще не было собственной группы, но по поводу записи можно было кое-что придумать. Майк пригласил на встречу гитариста Вячеслава Зорина из группы «Капитальный ремонт», в составе которой Майк периодически появлялся в течение 79-го года. Кое-что у них было отрепетировано заранее, а часть программы было решено записывать экспромтом.

С начала июня работа в студии театра на улице Некрасова закипела. На нескольких композициях гитарному дуэту Майка Науменко и Вячеслава Зорина подыграл на гармошке Борис Гребенщиков.

Очевидно, что, когда Михаил получил приглашение записаться, он уже «по уши» сидел в материале, основательно поработав дома с магнитофоном. После первых же проб поэта-блюзовика залихорадило от полученных результатов.

Майк начинал запись немного робко, но затем, увидев реакцию операторов и первых слушателей, успокоился и, по мнению Зорина, разошелся вовсю. После первой сессии, когда они вышли на улицу, он сказал удивительно торжественным голосом: «Сегодняшний день прожит не зря».

Зорин вспоминал, что кроме нескольких композиций, в которых автор накладывал сверху соло-гитару и (изредка) бас, большинство песен было сыграно живьем, причем на каждую из них уходило не больше трех черновых дублей.

«Майк хотел как лучше, но боялся портить варианты, предполагал, что некоторые песни будут переделываться в другой раз».

…От этого альбома веяло вдохновением и шестидесятыми. Медленные рок-н-роллы («Седьмое небо») соседствовали с ритм-н-блюзами («Утро вдвоем») и прорывом «Пригородного блюза», в котором строчка «хочется курить, но не осталось папирос» казалась вытащенной из цитатника декадентской поэзии модерна. Исполняемая в бешеном темпе, эта композиция выглядела как открытая заявка на панк-рок или «Нью-Йорк Сити» Джона Леннона. В то время исполнение «Пригородного блюза» публично воспринималось как призыв к вооруженному восстанию. Не случайно спустя пару лет при литовке официального текста в Ленинградском рок-клубе вместо «я сижу в сортире и читаю Rolling Stones» печаталось: «я сижу в квартире». Чудом не пропало красивое и подозрительное слово «папирос».

Открывала альбом компромиссно заготовленная песня: «Если ты хочешь».

Эффектный речитатив и редкий для Науменко битловский переход с «E» на Фа#m, затем на «G» и обратно на «Е» украшали сформулированный итог жизненной философии деятеля ленинградской подпольной культуры: «И если хочешь, ты можешь застебать меня!»

Очень скоро заманчивость этих песен станет модой работать под андеграунд для многих юных подражателей, проживших по большей части в сталинских высотках и не видавших настоящих очередей и милицейских обломов.

…Первую сторону альбома завершало сразу несколько блюзов. «Если будет дождь» – красивая, немного разорванная по ритму акустическая баллада; «Я возвращаюсь домой» – холостяцкий манифест, сопровождаемый торжественным боем аккордов, и, наконец, супер-квадрат «Blues de Moscou», сыгранный при активном участии гитары Зорина и его же репликах («Наливай!»).

Любопытно, что на этом альбоме в композиции «Blues de Moscou» «барышни в столице… не любят звезд панк-рока», а не «музыкантов», как это было в более поздних версиях, когда Майк со страшной силой стал открещиваться от панк-движения, называя блюзом все подряд. Говорят, он не очень любил корневую африканскую музыку, предпочитая слушать и выращивать белый блюз (хотя финал «Старых ран» и заканчивается реггийным гитарным соло из «I Shot The Sheriff» Боба Марли).

Одним из основных хитов альбома стала рок-композиция «Дрянь».

Эту песню Майк писал в течение целого года и закончил только в 79-м. Многие утверждали, что ее мелодическая линия один в один снята с T. Rex, басовый ход услышан у Моррисона, а текст напоминает вольный перевод Лу Рида и полузабытый боевик «Россиян» под названием «Гадость». В частности, Вячеслав Зорин вспоминал, что, сидя как-то вечером в гостях у Майка, он случайно услышал «Дрянь» на английском. «Вячеслав, ты только ничего не подумай», – заволновался Майк. Чего уж тут думать! Майк и Боб, как самые англоязычные из ленинградских авторов, прекрасно знали рок-поэзию с разворотов пластинок. Не обязательным казалось что-либо переводить полностью. Достаточно понять смысловые линии западных менестрелей и воспроизвести версию применительно к советской жизни.

Та же «Дрянь» воспринималась впоследствии гениальной импровизацией и со временем стала классикой в репертуаре Майка и «Зоопарка». К слову, в начале 90-х годов право на исполнение «Дряни» было получено от бывшей жены Майка группой «Крематорий», и почти в то же время «Дрянь» была записана Ольгой Першиной (соавтором «Двух трактористов» и боевой подругой «Аквариума» эпохи «Треугольника»).

Майк никогда не маскировал источники своего вдохновения, называя Марка Болана и Лу Рида в числе любимых персонажей. Неслучайно также записанная в театре кукол композиция «Страх в твоих глазах» напоминала одну из мелодий T. Rex с пластинки 77-го года «Dandy In The Underworld», а «Я люблю буги-вуги» (с альбома «Белая полоса») в точности копировала «I Love To Boogie» с того же диска Болана, увы, без указания авторства.

…Во время июньской работы над «Сладкой N» Майком было записано еще шестнадцать композиций, не вошедших в альбом и увидевших свет спустя полтора десятка лет на двойном компакте «Сладкая N и другие», выпущенном фирмой «Выход». Среди этих архивных композиций есть немало любопытных, начиная от нескольких песен «Капитального ремонта» в исполнении Зорина и заканчивая «квартирными» хитами Майка времен «Все братья сестры»: «Ода ванной комнате», «Женщина» и «Седьмая глава».

Еще одна не вошедшая в альбом композиция посвящалась звукооператору Игорю Свердлову. Присутствовавший однажды в театре кукол Андрей Тропилло говаривал, что большую часть «Сладкой N» записывал не Свердлов, а Алла Соловей, поскольку Игорь преимущественно занимался сервировкой закусок. В принципе, об этом поет и Майк в своем посвящении Свердлову: «Допей портвейн, иди домой». Это, конечно, совпадение, но в год кончины Высоцкого на улице Некрасова был создан музыкальный продукт, где модным напитком провозглашался портвейн.

В заключение несколько слов о главной героине – полумифической Сладкой N, которой посвящалось сразу несколько композиций и существование которой Майк упорно отрицал долгое время.

«Сладкая N потрясающая женщина, которую я безумно люблю, но при этом я не совсем уверен в том, что она существует в природе… Но, может быть, она и похожа на ту на обложке», – говорил Майк спустя несколько месяцев после записи альбома в интервью ленинградскому подпольному рок-журналу «Рокси». В реальности прообразом Сладкой N послужила ленинградская художница Татьяна Апраксина, с которой Майк познакомился еще в 1974 году. Интересная внешне, с притягательным внутренним миром и шармом сказочной колдуньи, Татьяна была тогда основной музой Майка.

«Майк приходил ко мне в гости один или с кем-нибудь из друзей, скромно составляя маленькую свиту „Аквариума“, – вспоминает Татьяна, чей артистический псевдоним был связан с тем, что большую часть жизни она прожила в Апраксином переулке. Худенький, щуплый, с большим носом, с глазами, блестевшими добродушным любопытством, Майк готов был во всем участвовать и со всеми дружить. Ни одной из своих знаменитых песен он к тому времени еще не написал, хотя уже носил с собой аккуратную тетрадку, в которой закладывались основы будущих хитов. Он мог годами вынашивать одну песню, время от времени вписывая в тетрадку то слова, то фразу, прикидывая разные варианты, как бы составляя мозаику и подвергая текст постепенной редактуре».

Веер ассоциаций, возникших у Майка после четырех лет дружбы с Татьяной и резко вспыхнувшего, но недолгого романа, развернулся как собирательный образ Сладкой N. В глазах слушателей, правда, Сладкая N стала символом времени не в последнюю очередь благодаря удачно выбранному образу, не менее оригинальному, чем Вера Холодная, или Незнакомка Блока. В одном из своих поздних интервью Майк выдал очень сокровенное и, пожалуй, самое главное: «Все мои песни посвящены ей…»

С момента женитьбы в 80-м году Михаил Науменко был вынужден ретушировать свою музу, хотя впоследствии не раз пробовал вернуться к этой находке. Еще во время посиделок в театре кукол Майк записал композиции «Сладкая N» № 2 («Когда я знал тебя совсем другой») и «Сладкая N» № 3 («Горький Ангел»), да и в ряде поздних песен он неоднократно включал в текст этот образ:

Как большой поэт, Майк старался избегать в подаче образа Сладкой N полного сходства и автобиографичности. Но факт, насколько получившийся «на бумаге» и характер абстрактной женщины соответствовали остроумной выдумке. «С кем и где ты провела эту ночь, моя Сладкая N?» Все это уже не смахивало на Таню Апраксину, которая незадолго до записи стала инициатором разрыва отношений с Майком. Как ухажер он был не в ее вкусе: маленький, недоучившийся в строительном институте, никому толком не известный на фоне славы «Машины времени».

«Я настоящая уже не значила для него то, что он вкладывал в новое содержание моего образа, – как-то обмолвилась Татьяна. Получилось так, что, если бы я его не бросила, он бы не стал звездой. Хотя Майк впоследствии и в новых песнях обращался ко мне, минуя меня».

Уже после выхода «LV», «Уездного города N» и «Белой полосы» женская тема по-прежнему занимала воображение Майка. В самом конце 80-х, встретив в кулуарах спортивно-концертного комплекса подругу Тани Апраксиной – хорошо известную ему Ольгу Першину, он сказал ей: «Ты знаешь, я давно придумал цикл песен, звучащих от женского лица. Было бы весьма неплохо, если бы ты их спела».

Доброе лицо Оли осветилось улыбкой. «Майкуша, ты думаешь, у меня не хватает своих собственных?» Она давно проживала в Лондоне и не без гордости заявляла, что все прежняя самодеятельность ее уже не влечет.

А Майк? Пролепетал что-то, подергивая головой. Глаза его не были видны из-за черных очков.

Андрей Барановский

Для энциклопедии «100 магнитоальбомов советского рока». 1996 год