Вся та мужественная, веселая отвага,

Все то дорогое, что рождает в человеке страдание;

Глаза, напитанные душой и измученные болью,

Боль, вынесенная с героизмом,

Верная любовь – глубока, как бездна…

Бедный Маттиас, все ли это было твоим?

Мэтью Арнольд

Бедный Маттиас

– Может, присядем где-нибудь? – первым делом спросила Робин, как только Ричард де Леон вернулся в дом "Кло-де-Камиль". Хотя рана от лопаты перестала кровоточить, левая сторона лица Страйка опухла и наливалась фиолетовым, по мере того как синяки проявлялись.

– Я в порядке, – сказал он, прекрасно понимая, что выглядит он, конечно, неважно.

– Ну, после всего этого я бы не отказалась от кофе или чего-нибудь еще, – сказала Робин.

К ее облегчению, возвращаться на "Авеню" в поисках открытого места не пришлось: на "Рю де ла Сеньори" нашлось заведение, принимающее посетителей, хотя им и пришлось подняться по лестнице в бар "Капитан", где на покатых балках потолка были нарисованы иллюминаторы. Страйк, уже не в состоянии оценить морской декор, рухнул на сиденье у окна и, узнав от Робин, что кофе здесь не подают, заказал пиво – то, чего ему действительно хотелось.

– Алкогольное, – добавил он, потому что при отсутствии обезболивающих он был готов импровизировать, и Робин тут же вспомнила Сочельник и внезапную ярость Мерфи из-за того, что она спросила его о содержании алкоголя в его пинте.

– Ну… вот и все, – сказала Робин, присоединившись к Страйку за столом с его пивом и своим тоником. – Де Леон выбывает. А ведь он был твоим фаворитом по делу Райта.

– Да, был, – признал Страйк. – Я понимаю, почему бы его прикончили в хранилище, но не понимаю, какого черта Пауэлл или Сэмпл…

– Или Руперт…

– или Флитвуд, если уж на то пошло, – зачем им умирать именно там?

– Я тоже, – сказала Робин. Через пару мгновений она спросила: – А ты не думаешь, что убитый – вообще кто-то другой, кого убили по причинам, о которых мы не знаем?

– Думаю, каждые пару часов, – сказал Страйк. – Но если это был кто-то, о ком мы никогда не слышали, то и полиция, похоже, о нем не слышала, и кажется чертовски странным, что никто не заявил, что это мог быть именно он. Но я думаю, можно с уверенностью заключить, что кем бы ни был Оз, он не тот, кому Бранфут заплатил за убийство де Леона. Штыря обманули. Придется ему сказать, что этот предполагаемый убийца – просто трепло.

Когда они сидели у окна и пили напитки, снова пошел дождь.

– Оказывается, есть братья, которые рассказывают друг другу все, – сказала Робин.

– Сомневаюсь, что Дэнни хотел ему рассказывать, – сказал Страйк. – Вероятно, он решил, что Ричард ему понадобится в качестве подстраховки, если вдруг появится головорез Бранфута.

– Но они привязаны друг к другу, это было заметно… Ты видел Ала в последнее время? – спросила она, имея в виду единственного сводного брата, с которым Страйк поддерживал контакт.

– Нет, – сказал Страйк. – Все еще зол из-за того, что я не захотел мириться с Рокби, узнав, что у него рак простаты. С тех пор мы не разговаривали.

– Он мне нравится, – сказала Робин, которая встречалась с Алом лишь однажды, но сохранила воспоминания о человеке, который, казалось, одновременно любил старшего брата и восхищался им.

– Ты мне уже сто раз это говорила.

– Тебе ведь тоже он нравится, – сказала Робин, улыбаясь.

– Он нормальный, – сказал Страйк, слегка пожав плечами. – У нас просто чертовски мало общего.

– Как у Мартина и меня, – сказала Робин, а затем хлопнула себя рукой по лбу и ахнула: – Ох, черт!

– Что?

– Я забыла вчера перезвонить маме по поводу Дирка.

– Насчет чего?

– Дирк, сын Мартина. Мой новорожденный племянник. Его должны были выписать вчера. Были осложнения при родах; у него парализована рука.

– Черт, – сказал Страйк.

– Они думают, что все разрешится, – сказала Робин.

– Твоя семья в последнее время активно занимается размножением.

Робин снова ощутила то легкое внутреннее содрогание, которое теперь сопровождало любое упоминание о детях и беременности, не подозревая, что Страйк заметил ее легкую дрожь.

– Слушай, – сказала она, желая сменить тему, – сомневаюсь, что нам удастся купить еду на вынос на ужин, я не видела ни одного открытого заведения. Давай я схожу и куплю еды, которую мы сможем приготовить вечером в "Старой кузнице"?

– Идет дождь.

– Вот почему мне повезло, что я не сделана из папье-маше.

– Хорошо, я пойду с тобой, – сказал Страйк, беря свою пинту с намерением ее осушить.

– Нет, – сказала Робин. – Оставайся здесь и дай ноге отдохнуть. Не смотри на меня так, нам еще до дома идти. Пусть немного утихнет, я скоро вернусь.

Робин оставила Страйка смотреть в окно и чувствовать себя скрипучим старым дедулей, за которым присматривает внучка. Он еще не видел своего лица в зеркале, но знал, что травма от лопаты, должно быть, выглядит ужасно, потому что на нее украдкой поглядывали мужчины, игравшие в бильярд. Колено, которое он подвернул во время необдуманного рывка по мокрой траве в погоне за Дэнни де Леоном, снова опасно распухло. Гадая, как далеко окажется гостиница, он наблюдал, как за окном пробегают стайкой дети начальных классов – веселые, подвижные, здоровые. Он все еще чувствовал себя измотанным, понимал, что выглядит ужасно, и после непредвиденных физических испытаний, с которыми он уже столкнулся на Сарке, был почти в таком же плохом состоянии, как и тогда, больше года назад, когда Робин сказала ему, что он не в состоянии подняться с ней наверх – туда, где, как он тогда опасался, ее могла поджидать смертельная ловушка. Все шло совсем не так, как он планировал, и вдобавок к этому мрачному состоянию его угнетала мысль: а вдруг странное выражение Робин, когда он обмолвился о "размножении", означало, что ей есть – или скоро будет – что ему сообщить? Что-то, что окончательно скрепит ее отношения с Мерфи – и что никакие его признания уже не смогут поколебать.

Робин потратила почти час: сначала на поиск супермаркета, затем на то, чтобы наполнить сумку ингредиентами для спагетти карбонара, добавив туда вина, которое, по ее мнению, они заслуживали, обезболивающие и спиртовые салфетки для лица Страйка. Она вернулась в бар "Капитан", потому что не хотела, чтобы Страйк шел к ней один, учитывая состояние его ноги. К тому времени, как она вернулась, синяк и отек на челюсти стали еще сильнее, из-за чего его лицо выглядело очень перекошенным.

– Как ощущения? – спросила Робин.

– Все еще не так плохо, как от твоего чертова спрея.

Страйк с усилием поднялся на ноги.

– Я могу понести одну из этих сумок, – сказал он, протягивая руку.

– Да не надо, я сама…

– Дай мне одну из этих чертовых сумок, у меня одна рука свободна и одна нога здорова.

– Ладно, ладно, – раздраженно сказала Робин. – На, доволен?

– В восторге, – сказал Страйк, и они двинулись к лестнице.

Когда они шли обратно по улице "Рю-де-ла-Сеньери", очень медленно – потому что Страйк теперь сильно хромал из-за подвернутого колена, – он сказал:

– Что бы ты сказала, если бы Уордл пришел к нам работать?

– Уордл? – удивленно спросила Робин. – А ему бы это вообще было интересно?

– Да, было бы.

– Ну, он был бы отличным сотрудником, – сказала Робин. – Но мы-то потянем его?

– Он не рассчитывает на ту зарплату, которую получает в уголовном розыске. Если подумать в категориях затрат и выгоды: с еще одним подрядчиком мы смогли бы брать больше дел. Думаю, он бы себя окупил.

– А почему он хочет уйти из полиции?

Пока Страйк объяснял стечение личных обстоятельств, побудивших Уордла сменить профессию, Робин успела вспомнить, что Мерфи не нравился Эрик Уордл. Он никогда не объяснял причину, но всегда был готов высказать критические замечания, когда упоминалось его имя. Однако Мерфи не имел никакого отношения к тому, кого агентство нанимает, как и к делам, которые оно решает расследовать.

Дождь снова прошел, но свет быстро мерк, и, поскольку они продвигались очень медленно, солнце село прежде, чем они добрались до пустынной улочки, на которой, как предполагалось, находилась "Старая Кузница". Вскоре они погрузились в бархатистую тьму.

– Звезды просто невероятны, правда? – сказала Робин, глядя вверх. В отсутствие уличных фонарей они сияли ярко и четко на фоне густой черноты, и каждое созвездие было видно отчетливо.

– Ага, – ответил Страйк, который при других обстоятельствах, возможно, попытался бы сказать что-нибудь поэтичное, но сейчас испытывал сильную боль и в основном сосредоточился на сырой, неровной дороге, которую Робин освещала фонариком телефона. Ветер шуршал в живых изгородях; Робин то и дело оглядывалась, ожидая увидеть машину позади, но мысль о том, что никто в маске гориллы не появится, приносила облегчение.

– Думаю, мы на месте, – наконец сказала она, когда справа показалось здание.

Сдержавшись, чтобы не сказать: "Господи, как я на это надеюсь", Страйк осторожно последовал за ней по короткой гравийной дорожке, вниз по нескольким каменным ступенькам и, наконец, с огромным облегчением, через незапертую дверь гостиницы, где Робин включила свет.

Они стояли в просторном холле, над которым проходил деревянный настил, соединявший две спальни на верхнем этаже. Справа находилась спальня, слева – душевая. Их сумки, все еще с зелеными бирками, стояли посреди деревянного пола.

– Хочешь взять спальню на первом этаже? – спросила Робин.

– Спасибо, – сказал Страйк. – Ничего, если я первым приму душ, прежде чем есть?

– Конечно, я пока приготовлю, – ответила Робин, принимая у него пакет с покупками.

Их пальцы соприкоснулись, когда он передавал пакет. Робин ощутила легкий разряд, пробежавший по телу, а затем – внезапный прилив волнения, смешанного с паникой.