… Я потеряла его, он не приходит,

И сижу глупо… О, Небо, разрушь

Это хуже, чем боль, эту безумную апатию,

Любым способом или через любого посланника!

Роберт Браунинг

Колокольчики и гранаты № 5 Пятно на гербе

Дом, к которому подъехал Страйк, оказался не таким, как он ожидал. Деламор-Лодж был далеко не загородной усадьбой, а небольшим, обветшалым зданием из темного камня, напоминающим заброшенную часовню, расположенную в запущенном саду, за которым, судя по всему, не ухаживали уже много лет. Паркуясь, Страйк заметил, что в одном из готических окон было несколько треснувших стекол, которые изнутри были заклеены чем-то, похожим на черный мусорный мешок. Часть черепицы на крыше отсутствовала. На фоне зловещего ноябрьского неба и проливного дождя Деламор-Лодж выглядел как место, которое местные дети легко могли бы принять за место обитания ведьмы.

Осторожно наступая на свою искусственную ногу, поскольку размокшие листья с нескольких голых деревьев образовали липкий ковер на неровной тропинке, Страйк подошел к дубовой входной двери и постучал. Дверь открылась через несколько секунд.

Представление Страйка о Десиме Маллинз как о ухоженной блондинке в строгом твидовом костюме оказалось до смешного далеким от реальности. Перед ним стояла бледная, полноватая женщина с длинными, неухоженными каштановыми волосами, у корней уже тронутыми сединой, – казалось, их не стригли целую вечность. На ней были черные спортивные штаны и плотное черное шерстяное пончо. В сочетании с диким садом и полуразвалившимся домом это придавало ей вид чудаковатой аристократки, отвернувшейся от общества ради того, чтобы писать бездарные картины или лепить кривоватую керамику. Такой тип людей Страйк не находил особенно обаятельным.

– Мисс Маллинз?

– Да. Вы Корморан?

– Это я, – сказал Страйк, заметив, что она правильно назвала его имя. Большинство людей говорили "Кэмерон".

– Могу ли я увидеть удостоверение личности?

Учитывая, как маловероятно было, что бродячий грабитель решил появиться в ее доме средь бела дня на "БМВ", как раз в то время, когда она ждала детектива, которого вызвала в Кент, Страйк был недоволен тем, что ему пришлось стоять под проливным дождем, шаря в кармане в поисках водительских прав. Как только он показал ей права, она отошла в сторону, пропуская его в тесный холл, который казался необычно заставленным подставками для зонтов и полками для обуви, словно последующие владельцы добавляли свои, не убирая старые. Страйк, которому в детстве пришлось перенести слишком много нищеты и убожества, не испытывал ни малейшего сочувствия к неопрятности и грязи у тех, кто вполне способен с ними справиться, и его отрицательное впечатление от этой неряшливой представительницы высшего общества лишь усилилось. Возможно, часть его неприязни отразилась на лице, потому что Десима сказала:

– Раньше это был дом моей двоюродной бабушки. До недавнего времени он был сдан в аренду, и за ним не следили. Я собираюсь привести его в порядок и продать.

Однако никаких признаков ремонта или реконструкции не наблюдалось. Обои в прихожей местами порвались, а в одном из потолочных светильников не было лампочки.

Страйк последовал за Десимой на тесную кухню со старомодной плитой и потертым каменным полом, который, казалось, простоял здесь сотни лет. Вокруг деревянного стола стояли стулья, все разные. Возможно, подумал Страйк, глядя на красный кожаный блокнот на столе, его хозяйка была начинающей поэтессой. По его мнению, это было даже хуже, чем гончарное дело.

– Прежде чем мы начнем, – сказала Десима, поворачиваясь, чтобы взглянуть на Страйка, – я хочу, чтобы вы пообещали мне кое-что.

– Хорошо, – сказал Страйк.

Свет от старинной лампы, висевшей над головой, не льстил ее круглому, довольно плоскому лицу. Если бы она ухаживала за собой лучше, то, возможно, могла бы достичь некоторой миловидности, но казалось, что она пренебрежительно относилась к своей внешности. Она даже не пыталась скрыть ни синие мешки под глазами, ни, похоже, тяжелую форму розацеа на носу и щеках.

– Вы ведь сохраняете конфиденциальность информации для клиентов?

– Есть стандартный договор, – сказал Страйк, не понимая, о чем его спрашивают.

– Да, я знаю, что будет контракт, но я не это имела в виду. Я не хочу, чтобы кто-то знал, где я живу.

– Не понимаю, зачем мне это нужно…

– Мне нужна гарантия, что вы никому не расскажете, где я нахожусь.

– Хорошо, – снова сказал Страйк. Он подозревал, что Десиме Маллинз понадобится совсем немного времени, чтобы начать кричать или (а после последних десяти дней это было бы для него еще более неприятно) плакать.

– Ну ладно, – сказала она. – Хотите кофе?

– Это было бы здорово, спасибо.

– Вы можете сесть.

Она подошла к плите, на которой стоял оловянный кофейник.

Стул скрипел под тяжестью Страйка, дождь барабанил по неповрежденным окнам, а черный мусорный пакет, заклеенный скотчем поверх треснувших стекол, шуршал на ветру. Кроме них, дом казался безлюдным. Страйк заметил, что пончо Десимы местами заляпано пятнами, словно она носила его уже несколько дней. Ее волосы на затылке тоже местами спутались.

Наблюдая, как она с трудом варит кофе, открывает и закрывает шкафчики, словно постоянно забывая, где что лежит, и бормочет себе под нос, Страйк снова изменил свое мнение о ней. Он необычайно хорошо различал три типа людей при первом знакомстве: лжецов, наркоманов и душевнобольных. У него возникло предчувствие, что Десима Маллинз могла принадлежать к третьей категории, и хотя это могло бы извинять ее неопрятный вид, это не прибавило ему желания взяться за ее дело.

Наконец она отнесла к столу две кружки кофе и кувшин молока, затем, без всякой видимой причины, села крайне медленно, словно опасаясь нанести себе травму, слишком сильно ударившись о стул.

– Итак, – сказал Страйк, доставая блокнот и ручку, более чем когда-либо жаждущий поскорее закончить это интервью, – вы сказали по телефону, что хотите кое-что доказать, тем или иным способом.

– Да, но сначала мне нужно сказать еще кое-что.

– Хорошо, – сказал Страйк в третий раз и постарался выглядеть внимательным.

– Я хотела нанять вас, потому что знаю, что вы лучший, – сказала Десима Маллинз. – Но я сомневалась, стоит ли вас нанимать, потому что у нас есть общие знакомые.

– Действительно?

– Да. Мой брат – Валентин Лонгкастер. Я знаю, что вы друг друга недолюбливаете.

Эта информация оказалась настолько неожиданной, что Страйк на время потерял дар речи. Валентин, с которым он встречался нечасто и всегда с неохотой в течение определенного периода своей жизни, был красивым мужчиной с вьющимися волосами и экстравагантной одеждой, который работал стилистом в различных глянцевых журналах. Он также был одним из ближайших друзей покойной Шарлотты Кэмпбелл, бывшей невесты Страйка, которая покончила с собой несколько месяцев назад.

– То есть "Маллинз" – это…?

– Моя фамилия после замужества, с тех пор, как мне было двадцать с небольшим.

– А, – сказал Страйк. – Понятно.

Неужели она говорила правду? Он не помнил, чтобы Валентин упоминал сестру, но Страйк всегда старался обращать на слова Валентина как можно меньше внимания. Если они действительно были братом и сестрой, Страйк редко встречал брата и сестру, которые были бы менее похожи друг на друга, хотя в каком-то смысле это могло бы добавить правдоподобия рассказу Десимы: было бы вполне в духе Валентина замалчивать эту коренастую, неряшливую женщину, ведь он был человеком, который очень ценил внешность и стиль.

– Особенно важно, чтобы вы не говорили Валентину, где я нахожусь, или что-либо еще, что я попрошу вас сохранить в тайне, – сказала Десима.

– Хорошо, – сказал Страйк в четвертый раз.

– А Сашу Легарда вы тоже знаете?

Теперь у него возникло ощущение, что какой-то личный дьявол решил посвятить свой день тому, чтобы постоянно пинать его по яйцам, потому что Саша был сводным братом Шарлотты. Страйк сказал:

– С ним вы тоже родственники, да?

– Нет, – сказала Десима, – но он вовлечен в… в то, что я хочу, чтобы вы расследовали. Хотя я никогда толком не знала Шарлотту Кэмпбелл. Я встречалась с ней всего пару раз.

Некоторые могли бы счесть ее ровный тон бесчувственным, учитывая недавнюю смерть Шарлотты в ванне, наполненной кровью, но поскольку Страйк был более чем рад обойтись без неуместных вопросов или фальшивого сочувствия, он сказал:

– Хорошо, ну, почему бы вам не объяснить, что именно вы хотите от меня?

– Мне нужно, чтобы вы выяснили, чье это тело, – сказала Десима, глядя на него со смесью настороженности и вызова.

– Тело, – повторил Страйк.

– Да. Вы, наверное, читали об этом в газетах. Это был человек, которого нашли в подвале магазина серебряных изделий в июне.

Пять месяцев назад Страйк был почти полностью сосредоточен на сложном деле, которое расследовало агентство, и у него не оставалось времени ни на что другое, но он вспомнил эту новость, которая вызвала короткий, но интенсивный всплеск освещения в СМИ.

– Верно, – сказал он. – Если это тот, о ком я думаю, – (хотя Бог весть, зачем он это произнес, потому что сколько мужчин в среднем находят мертвыми в серебряных хранилищах за месяц в Лондоне?), – полиция довольно быстро его опознала.

– Нет, не опознала, – возразила Десима тоном, не терпящим возражений.

– Я думал, – сказал Страйк, хотя на самом деле он имел в виду, "насколько я помню", – он оказался осужденным вором?

– Нет, – сказала Десима, качая головой, – это был не тот вор. Не совсем.

– Почти уверен, что именно это я и читал, – сказал Страйк, вытаскивая телефон из кармана. Теперь он надеялся, что сможет уйти отсюда за десять минут, ведь она давала ему железный повод отказаться от дела, которое ему совершенно не хотелось брать. – Да, вот, смотрите? – сказал он, набрав пару слов в Google. – "… мертвый мужчина, выдававший себя за торгового представителя Уильяма Райта во время двухнедельной работы в магазине "Серебро Рамси", был опознан как осужденный за вооруженное ограбление 28-летней Джейсон Ноулз, из Харингея.

– Это не было доказано на сто процентов, – настаивала Десима. – Я знаю одного полицейского, и он мне так сказал.

– И кто же этот полицейский? – спросил Страйк, у которого уже был опыт общения с теми, кто утверждал о воображаемых связях с полицией, чтобы оправдать свои безумные теории.

– Сэр Дэниел Гейл. Он комиссар в отставке. Его дочь работает на меня. Я спросила ее, могу ли я поговорить с сэром Дэниелом, и он поговорил с несколькими людьми, а потом сказал мне, что полиция так и не получила подтверждения ДНК. Они так и не доказали, что это был тот самый Ноулз, это не вне всяких сомнений.

– Почему вам интересно узнать, кем был этот человек? – спросил Страйк.

– Мне просто нужно знать, – сказала Десима дрожащим голосом. – Мне нужно. Мне нужно знать.

Страйк отпил кофе, чтобы дать себе время подумать. Странные детали дела с телом в хранилище всплыли в его памяти. Тело было обнаженным и сильно изуродованным, что, естественно, подогрело интерес прессы, прежде чем жертва была раскрыта как жестокий преступник. К этому моменту общественное сочувствие и интерес значительно угасли. Ноулз, как сообщала пресса, так жестоко избил кассиршу в строительном обществе, которое он ранее ограбил, что из-за повреждения черепа у нее начались припадки. Более того, все сходились во мнении, что, каким бы ужасным ни был его конец, Джейсон Ноулз, вероятно, заслужил это.

– Вы обеспокоены тем, что этот человек был кем-то из ваших знакомых? – спросил Страйк.

– Да. Я думаю… нет, – сказала Десима, внезапно вспыхнув, со слезами на глазах. – Я знаю, что это был он, и… мне нужны доказательства, потому что… мне нужны доказательства. Мне просто нужен кто-то, кто это докажет.

– Кто именно это был, по вашему мнению?

– Он был мне очень близок, и он точно подходит под описание тела, и все совпало: и серебро, и то, что его у-убили, и он пропал в то же самое время – это был он. Я знаю, что это он.

Одинокий дом, плачущая женщина: Страйк словно вернулся в ту же ситуацию, что и в Корнуолле, но с гораздо более странным подтекстом. Не в силах придумать ничего другого, он раскрыл блокнот.

– Хорошо, какое сходство между телом и мужчиной, которого вы знаете?

– Я все записала, – тут же сказала Десима, потянувшись за красной тетрадью, и перелистнула ее в конец, как оказалось, еженедельника, где Страйк увидел несколько густо исписанных страниц. – Моему другу было двадцать шесть – пресса писала, что тело принадлежало мужчине лет двадцати пяти – тридцати пяти. Уильям Райт был левшой; мой друг тоже. Группа крови у тела была А, положительная – и это тоже. Рост около 170 сантиметров – это совпадает. Райт проходил собеседование на работу девятнадцатого мая – я не видела друга в тот день. Райт переехал в съемную комнату двадцать первого мая – это подходит, потому что мой друг съезжал из дома в те выходные – я хотела, чтобы он перевез все свои вещи ко мне, но он отказался. Я не понимала, куда он все это девал. Должно быть, это была эта съемная комната.

Попытавшись и не сумев придумать более тактичный способ задать свой следующий вопрос, Страйк сказал:

– А зачем вашему другу было менять имя и идти работать в магазин серебра?

– Потому…. это сложно.

– Вы заявили о его пропаже?

– Да, конечно, но полиция не помогает, они просто поверили на слово его тете, что…

Она замолчала, а затем повысила голос:

– Послушайте, я знаю, что это был он, я знаю, понятно?

У Страйка, Робин и их субподрядчиков было название для тех, кто все чаще писал им электронные письма и звонил по мере роста авторитета агентства, отчаянно желая сообщить детективам, что за ними следят с помощью бытовой техники, что из Вестминстера выдворяют сатанинские шайки или что они состоят в отношениях со знаменитостями, которые необъяснимо скрывают свою привязанность из-за злых сил: Гейтсхед. Отличительными чертами Гейтсхеда были иррациональные убеждения, нелюбовь к вопросам, основанным на здравом смысле, и неспособность найти альтернативные объяснения своим проблемам. Женщина, сидевшая напротив Страйка, в настоящее время демонстрировала классический набор симптомов.

– Вы сказали, что дочь сэра Дэниела Гейла работает на вас, – сказал Страйк, надеясь распутать проблему, потянув за другую нить. – Что именно…?

– У меня есть ресторан, – сказала Десима. – "Счастливая морковка" на Слоун-стрит. Она мой метрдотель.

Страйк знал тот ресторан, о котором шла речь: несмотря на название, это было вовсе не веганское кафе, а весьма дорогое и отлично оцениваемое заведение, где подавали блюда из органических продуктов. Недавно Страйк уже бывал там – следил за неверным пилотом гражданской авиации и его любовницей.

Если только Десима не лгала насчет того, что она сестра Валентина, – деньги у нее были: Лонгкастеры принадлежали к очень богатой семье, а их отец, с которым Страйку никогда не доводилось встречаться, но о котором он знал куда больше, чем хотел бы, владел одним из самых дорогих частных клубов Лондона.

Попробовав подойти с другой стороны, он спросил:

– Насколько хорошо вы знали человека, тело которого, по вашему мнению, находилось в хранилище?

– Очень хорошо, – сказала Десима. – Я…

К ужасу Страйка, под пончо Десимы что-то зашевелилось, словно ее грудь начала двигаться независимо. Затем, заставив Страйка вздрогнуть, по кухне раздался оглушительный крик.

– О Боже! – в панике воскликнула Десима, вскакивая на ноги. – Я надеялась, что он будет спать…

Она с трудом сняла пончо (отчего ее тонкие волосы встали дыбом) и открыла вид на совсем маленького ребенка в флисовом слинге.

– Вы никому не должны рассказывать о нем! – отчаянно сказала Десима Страйку, перекрикивая крики ребенка. – Вы никому не должны рассказывать, что у меня есть ребенок!

Растерянное выражение лица Страйка, похоже, вызвало еще большую панику у Десимы.

– Он мой! Я могу показать вам свидетельство о рождении! Он родился три недели назад! Но никто о нем не знает, и вы не должны им говорить!

"Робин выбрала чертовски удачный день, чтобы заболеть", – подумал Страйк, наблюдая, как Десима безуспешно пытается освободиться от ремней, привязывающих к ней кричащего ребенка. Наконец, и главным образом потому, что хотел прекратить шум, он пришел ей на помощь, успешно расстегнув застежку, в которой запуталась часть пончо.

– Спасибо. Думаю, он голоден. Я его покормлю…

– Я вас оставлю, – тут же сказал Страйк, более чем счастливый от того, что сядет в свою машину, если это поможет ему не смотреть.

– Нет, я… если вы просто отвернетесь…

Он охотно выполнил приказ, повернувшись и глядя в окно, не закрытое мусорным мешком.

Крики ребенка затихли; Страйк услышал скрип ножек стула и тихий всхлип Десимы от боли. Он старался не думать о том, что происходит позади него, и молил Бога, чтобы она не была одной из тех женщин, которые с радостью обнажают грудь перед незнакомцами. Наконец, спустя, казалось, гораздо больше пары минут, она неуверенным голосом произнесла:

– Все в порядке, можете поворачиваться.

Десима снова натянула на себя пончо, и ребенок скрылся из виду. Когда Страйк сел, Десима дрожащим голосом сказала:

– Пожалуйста, никому не говорите, что он у меня! Никто не знает, кроме сотрудников больницы!

Пока он думал, что она живет здесь одна, Страйк согласился хранить ее секреты, несмотря на подозрения, что она не в лучшем психическом состоянии. Она не подавала никаких признаков суицидальных наклонностей, и у нее была семья; если она хотела прятаться в своем жалком унаследованном доме, это было не его дело. Однако Страйк не хотел нести бремя быть единственным человеком за пределами больницы, знающим о существовании этого ребенка.

– У вас нет…? – Он попытался вспомнить кого-то, на кого могли бы быть возложены обязанности по отношению к женщинам, только что родившим ребенка. – Патронажная сестра или…?

– Мне это не нужно. Вы никому не расскажете о Льве. Мне нужна гарантия…

Страйк, который был практически уверен, что она только что сказала ему, что ее сына зовут "Лев", что не усиливало его уверенности в ее психическом здоровье, сказал:

– Почему вы не хотите, чтобы кто-то знал, что у вас есть ребенок?

Десима разрыдалась. Когда стало ясно, что она не остановится в ближайшее время, Страйк огляделся в поисках бумажных полотенец, но ничего не нашел, поэтому, с трудом встав, похромал на поиски туалетной бумаги.

В маленькой ванной комнате, расположенной рядом с прихожей, был старинный бачок с цепочкой и мертвое растение хлорофитум на подоконнике. Он снял весь рулон с держателя, вернулся на кухню и поставил его перед плачущей Десимой, которая, рыдая, поблагодарила его и одной рукой нащупала несколько листков. Страйк снова сел перед раскрытым блокнотом.

– Этот человек, которого вы считаете убитым в хранилище, – сказал Страйк. – Он отец вашего ребенка?

Десима зарыдала еще громче, прижимая к глазам листы бумаги. Страйк воспринял это как "да".

– Он меня не бросил!

Она уже сказала Страйку, что ее "другу" двадцать шесть, и Страйк считал, что ей самой около сорока. Мать Страйка вышла замуж за мужчину на семнадцать лет моложе ее, и Страйк был убежден (хотя присяжные с этим не согласились), что именно от его руки она и умерла. Джефф Уиттакер женился на Леде Страйк из-за денег, которые, как он полагал, у нее были, и пришел в ярость, обнаружив, что доступ к этим деньгам был ограничен таким образом, что он не мог к ним прикоснуться. В результате Корморану Страйку не нравились мужчины гораздо моложе, которые привязывались к богатым женщинам постарше.

– Все говорят, что он меня бросил! – рыдала Десима. – Валентин… он с самого начала был гадок по отношению ко мне и Рупу… он прямо сказал мне: "Тебе лучше от него не забеременеть". Он правда это сказал! А я уже была беременна! Он был р-рад, когда Руп исчез! А мой о-отец сказал, что Рупу нужны только мои деньги – это неправда! Когда мы встретились, это было мгновенно, я никогда ничего подобного не чувствовала – как будто я знала его всегда, и Руп ч-чувствовал то же самое, он мне так сказал – у нас возникла невероятная связь! Как будто мы… мы узнали друг друга, как будто мы были знакомы… – не говори в прошлой жизни – …в прошлой жизни!

– Его зовут Руперт, да? – только и ответил Страйк, снова берясь за ручку.

– Д-да… Руперт Флитвуд. – Десима с трудом взяла себя в руки и, сделав несколько вдохов, произнесла: – Руперт Питер Бернард Кристиан Флитвуд… он родился восьмого марта 1990 года и р-р-рос в Цюрихе.

– Он швейцарец?

– Нет… его тетя вышла замуж за швейцарца, и… когда Рупу было два года… родители повезли его туда в гости… а потом его мама и папа пошли кататься на лыжах… и случилась лавина… и они п-погибли… так что его воспитывали тетя с дядей. Но он ненавидел жизнь в Цюрихе, у него было очень несчастное детство, он только и мечтал вернуться в Великобританию, и, наконец, добрался до Лондона. И тогда Саша – Саша, двоюродный брат Рупа – предложил ему попробовать устроиться в клуб моего отца, потому что папа – крестный Рупа… вот так мы и п-познакомились. Я тогда делила время между папиным клубом и своим местом, потому что прежнего шеф-повара у папы уволили…

Известие о том, что Руперт – двоюродный брат Саши Легарда, известного актера и невероятно привлекательного мужчины, укрепило подозрения Страйка, что Руперта Флитвуда интересовали деньги Десимы, а не она сама. Если он был похож на Сашу, он, вероятно, мог бы выбрать более молодых и гламурных женщин.

– Как долго вы были в отношениях с Рупертом?

– Год.

– Флитвуд знал, что вы беременны?

– Да, и он был в восторге, он был так счастлив! – рыдала Десима. – Но у него были некоторые проблемы, и… он гордый, он хотел все исправить сам… но он бы никогда не бросил меня навсегда, мы были так влюблены… н-никто не понимает!

– Вы упомянули, что он съехал из дома. Вы не жили вместе?

– Конечно, в конце концов мы бы это сделали, но ему нужно было сначала кое с чем разобраться – он пытался меня защитить!

– Защитить вас от чего?

– За ним кто-то охотился, кто-то опасный!

– Кто это был?

– Наркоторговец! И мой отец заявил на него в полицию…

– Почему ваш отец заявил в полицию?

– Потому что Руп забрал… но я все равно думаю, что он имел на это право! – пронзительно сказала Десима.

– Право на что?

– На… неф.

– Что? – спросил Страйк, поднимая взгляд. Он никогда о таком не слышал.

– Это большое серебряное настольное украшение, – сказала Десима, свободной рукой рисуя в воздухе предмет размером примерно 60 на 30 сантиметров. – Семнадцатого века… в форме корабля… он п-принадлежал родителям Рупа. П-папа и Питер Флитвуд играли в нарды и делали ставки, и однажды вечером они напились, и папа выиграл этот неф у Питера…

– Значит, Руперт считал, что имеет на него право, потому что когда-то это принадлежало его родителям?

– Нет, послушайте, сразу после того, как папа выиграл его у Питера, Питер и Вероника умерли! Так что, можно подумать, он вернул бы неф Рупу, если не когда тот был ребенком, то хотя бы когда ему так нужны были деньги! Но он н-не вернул – собственному крестнику! Как он м-мог заявить на него в полицию?

"Потому что он стащил его чертово серебро", – недовольно подумал Страйк, но вслух он сказал:

– За ним также охотился наркоторговец?

– Да, но это все вина Зака!

– Кто такой Зак?

– Сосед Рупа по дому – он влез в историю с наркотиками, с кокаином, и за ним стал охотиться какой-то настоящий гангстер, потому что Зак не заплатил, как обещал, или что-то в этом роде… Тогда Зак сбежал, родители устроили его на работу в Кению, а Руп остался платить за него – и аренду, и залог. И потом этот ужасный наркоторговец начал преследовать Рупа, требуя выплатить долг Зака, угрожая ему…

– Вы знаете, как звали этого наркоторговца?

– Они называли его Дреджем, я не знаю его настоящего имени. Он буквально угрожал убить Рупа, если не получит свои деньги, потому что считал его богатым, как Зак. Но это было не так – в его целевом фонде почти ничего не осталось, он едва мог покрыть все неоплаченные счета, которые оставил ему Зак, потому что его тетя и дядя потратили почти все деньги, оставленные родителями Рупа, чтобы отправить его в школу-интернат недалеко от Цюриха, которую он ненавидел. А потом мой отец выгнал его из "Дино", и поэтому он забрал себе неф – от отчаяния! Я хотела помочь ему финансово, но он отказался, потому что знал, что люди говорят, что он со мной только из-за моих д-денег!

Страйк сильно подозревал, что ему что-то недоговаривают. Флитвуд, похоже, не испытывал никаких угрызений совести по поводу наглого воровства, поэтому вряд ли он отказался бы от займа или подарка от своей девушки. Страйк считал гораздо более вероятным, что молодой человек просто не хотел, чтобы Десима помогла ему расплатиться с дилером, пытаясь поддерживать видимость любви к ней самой, и предполагая, что она продолжит настаивать на своем. Когда бы она поверила ему, он бы обратился к другим способам нажиться на богатых Лонгкастерах.

– Хорошо, – сказал Страйк, переворачивая страницу в блокноте. – Когда вы в последний раз видели Руперта?

– В-воскресенье, пятнадцатого мая, – хрипло проговорила Десима, снова нащупывая красный дневник. – Я п-приготовила ему ужин. Он оч-чень переживал, что за ним придет Дредж, и что он останется безработным, когда скоро появится ребенок. Ну, понимаете, правда? – сказала Десима, ее взгляд был умоляющим. – Должно быть, он отнес неф в тот магазин, "Серебро Рамси", и они согласились его забрать, но не могли отдать ему деньги, пока не нашелся покупатель! А потом у Рамси освободилось место, и Руп п-занял его, просто чтобы заработать немного денег! Он, должно быть, думал, что, продав неф, он сможет избавиться от Дреджа, перестать быть Уильямом Райтом и вернуться ко мне! Н-но потом Дредж, должно быть, выследил его и у-убил!

Страйк впервые встретил человека, который хотел быть уверенным в том, что его близкий человек мертв, а не жив. Он полагал, что это было крайним проявлением феномена, с которым он был слишком хорошо знаком: женщина наотрез отказывалась признать, что ее партнер не тот, за кого она его принимала.

– Когда вы в последний раз получали известия от Руперта?

– Д-двадцать второго мая… мы разговаривали по телефону. В те выходные он съезжал из дома, так что мы г-говорили недолго… мы… мы…

Рыдания снова одолели ее. Страйк отпил еще немного остывшего кофе. Наконец Десима сказала:

– Мы поругались. Я хотела, чтобы Руп п-просто вернул неф папе, но он отказался, что было на него не похоже, он обычно таким не был – он просто сказал, что неф его, и он его оставит! Так что, видите, – ее голос сорвался на крик, – это я виновата в том, что случилось! Это я виновата, что он пошел в "Серебро Рамси"! Он думал, что на его стороне никого нет, он был в отчаянии… а потом его у-убили! У него разрядился телефон, он перестал выходить в соцсети – я пошла в полицию, я была в панике, но они не отвечали мне неделями, а в конце концов мне сказали, что Р-Руп в Нью-Йорке, что просто смешно, его там нет, я знаю, что его там нет!

– Почему полиция думает, что он в Нью-Йорке?

– Они поверили его тете на слово! Она утверждает, что Руп позвонил ей двадцать пятого мая и сказал, что получил там работу, но это смешно, он никого не знает в Нью-Йорке, что он там будет делать?

– Как зовут тетю Руперта?

– Анжелика Валлнер. Она ужасная женщина, Руп ее ненавидит! Вот это-то и смешно – он ничего бы не сказал Анджелике!

– Вы сами говорили с госпожой Валлнер?

– Да, но она просто крикнула: "Он в Америке!" и сказала, чтобы я перестала к ней приставать! Руп… ну, он же не сказал ей, что мы вместе… Она ненавидит моего отца, или что-то в этом роде…

– А как насчет других родственников Руперта? Друзей?

– Никто его не видел с двадцать второго мая! Саша даже на мои звонки больше не отвечает! Он только и сказал: "Если Анджелика говорит, что он в Нью-Йорке, значит, он там!"

– Никто не воспринимает это всерьез! Друг Рупа, Альби, говорит, что, по его мнению, Руп уехал, чтобы "прийти в себя", но даже Альби перестал отвечать на мои звонки! Саша не хочет со мной разговаривать – Валентин так зол на все это, что я приехала сюда, чтобы спокойно родить ребенка…

– Мне нужно, чтобы Лев знал, что его отец ушел только для того, чтобы попытаться все исправить, и он никогда не собирался оставлять нас навсегда! Я должна это доказать! И тогда я смогу устроить Рупу нормальные п-похороны… и, по крайней мере, у нас будет… могила, которую мы сможем посещать. Я не могу так дальше жить – вы должны доказать, что это был Руп в том хранилище! – причитала Десима Маллинз, ее глаза покраснели и опухли, как у поросенка, а ребенок ее вора-бойфренда был спрятан под ее грязным пончо.