Мэрион и Дениз прогуливались по берегу. Со стороны Латтрелла дул легкий ветерок, но его было недостаточно, чтобы разбить на осколки их отражения, а прилив теплотой напоминал чай.

– Не могу поверить, что эту осень я проведу в Бристоле, – сказала Дениз.

– Ты как будто грустишь.

В ответ на слова сестры Дениз улыбнулась. Она была в шляпе от солнца – насмотревшись на вельграндмистрис из Инверкомба, решила сохранить модную бледность лица, – но в остальном выглядела как никогда похожей на саму себя: медно-рыжие волосы переливались, темные веснушки испещряли изящное личико, глаза сияли.

– Нет. Вовсе нет…

Они шли и шли, довольные обществом друг друга, что случалось редко, когда обе были моложе. Мэрион воспринимала счастье так же, как Ральф – хорошее самочувствие; на самом деле, единственное, что удивляло в счастье, – то, насколько само собой разумеющимся оно казалось, и ей стало интересно, какой жизнью жила Мэрион Прайс до этого великолепного лета. Вероятно, пребывала в ожидании. Она усмехнулась и топнула ногой, чтобы вода окатила обнаженные лодыжки.

– Расскажи еще раз, Мэрион, как были созданы живые существа.

– Все очень просто…

Дениз рассмеялась.

– Ты уже говорила это раньше.

– Но так и есть. То, как умирают создания, а также количество производимого ими потомства зависит от умения выживать. От того, насколько они сильны. Насколько сыты. Насколько плодовиты.

– Звучит логично.

– Дениз, все подчиняется логике. Мы разные. Ты и я тоже разные – посмотри на нас! – хотя и сестры. С прочими живыми существами та же история. Эта морская звезда отличается от вон той. Таким образом, если у одного существа есть черты, которые увеличивают шанс выжить, существует вероятность, что у него будет больше потомства. Которое также проживет дольше и произведет на свет собственных детенышей. При наличии достаточного времени и достаточной вариативности любое свойство может измениться и развиться. Рост – выше, ниже. Кости – длиннее, легче. Умение лучше ходить или плавать…

– И это все? Как-то маловато.

В этом и заключалась прелесть идеи.

– Существуют очевидные доказательства… например, мотыльки одного конкретного вида, живущие в городах, имеют окраску темнее, чем такие же мотыльки в сельской местности. Это чтобы птицам было труднее их обнаружить и съесть.

– И все равно звучит как-то сурово, Мэрион. Все эти разговоры о существах, которые рожают потомство и умирают, как будто в жизни нет ничего другого. Скажи еще, что это как-то отличается от написанного в Библии.

Мэрион погрузила пальцы ног глубже в прозрачную воду, разглядывая морских черенков и выбросы пескожилов, стремительные тени собственных пальцев. Жизнь развивалась. Эволюционировала. В этом и заключалась истинная красота творения: не было никакой необходимости во вмешательстве Старейшины. И все же в решительном сопротивлении сестры она ощутила гораздо более серьезный барьер, чем все, которые они с Ральфом когда-либо обсуждали. Не то чтобы кого-то волновало, что думает Дениз, но ведь есть еще доктор Фут, преподобный вышмастер Браун и весь остальной неразумный, упертый мир. И Дениз была права. Теория Ральфа и впрямь звучала сурово. Приспосабливайся или умри. На самом деле, приспосабливайся – и все равно умри. «Я иду, – внезапно пришло на ум, – по этому берегу, который так хорошо знаю, и скоро прилив дойдет мне до колен, но я понятия не имею, куда держу путь…»

Спальня Ральфа в Инверкомбе преобразилась. Всюду громоздились шаткие стопки книг. И на каждой полке, в каждом уголке, на каждом свободном кусочке пола была коллекция каких-то предметов, собранных вместе с Мэрион. Мертвые насекомые, как рожденные живой природой, так и созданные при помощи эфира. Обломки скал. Фрагменты растений. Черепа. Груды потрепанных тетрадей с треснувшими корешками. И повсюду множество ракушек. Морские уточки с усохшими, мертвыми стебельками. Фиссуреллиды и галиотисы. Окна оставались открытыми большую часть дня и ночи, и на карнизах в изобилии сохли завитки мшанок и ламинарии, остаток незанятого пола блестел от песка, и в комнате пахло побережьем. Но в таком виде помещение обрело целостность, словно крючки для картин в Инверкомбе только и ждали, когда на них развесят губчатые гроздья яйцевых капсул обыкновенного букцинума. Научные изыскания Ральфа были чем-то необыкновенным. Все – абсолютно все – обрело смысл благодаря новому взгляду на мир. Они как будто переделывали его, придавали ему более понятную, лучшую форму.

– Но у меня один совет, сестренка, – сказала Дениз. – Если вы с Ральфом действительно планируете продать эту идею миру, ей понадобится хорошее, запоминающееся название. У всего наилучшего есть свое название. Взять хотя бы эфир… – Короткая пауза. – Или «Универсальную отбеливающую пасту Пилтона».

Мэрион рассмеялась.

– Точно.

Она порылась в кармане и вытащила тюбик.

– Спасибо. Ты же не украла это из Инверкомба?

– Конечно, нет. С чего вдруг ты забеспокоилась?

– Я-то нет. А вот у тебя могли бы быть проблемы.

– Это от Ральфа.

– Ух ты, вот так сюрприз.

– Мне что, забрать ее обратно?

– Конечно, нет!

Вода стала прохладнее. Скоро ей придется возвращаться в Инверкомб. Им с Ральфом нужно было сделать замеры для метеоведа Эйрса; это дело могли поручить только младшей горничной – и к тому же береговушке – в такой летний день, когда корабли висели вверх тормашками в Бристольском заливе, а Дернок-Хед – не считая Храм ветров, словно маяк, излучавший эфирное сияние, – целиком растворился в синеве неба.

– Я рада, что ты счастлива с Ральфом, сестренка, – наконец сказала Дениз. – Но, э-э… Дело в том, что я не хочу, чтобы ты попала в «Альфи», а мама слишком смущена, чтобы что-то сказать, так что самое время кому-то собраться с духом и все объяснить…

– «Альфи»? Дениз, о чем ты, черт возьми, говоришь?

Дениз взяла сестру за руку.

– Пойдем. Посидим у дюн.

Мэрион согласилась. Она догадалась, о чем пойдет речь. С той первой прекрасной ночи на празднике Середины лета, проведенной вместе у бассейна, у них с Ральфом случились некоторые трудности и немалые разочарования, и ее знаний хватало, чтобы понять: прерванный половой акт едва ли надежен как противозачаточное средство.

Они уселись среди растущей пучками травы, и Дениз достала маленькую склянку с пробкой. Содержимое было в той же степени темным, в какой «Универсальная паста Пилтона» – белой, и, если склянку встряхивали, внутри вспыхивали искорки. Дениз объяснила, какое заклинание Мэрион должна произнести при первых признаках кровотечения, а какое всегда следует шептать в полнолуние. Сущие мелочи, на самом-то деле, и все же Мэрион слушала сестру, изумляясь тому, как слова сплетали в единое целое ее взрослеющее тело, холодный серый камень, вращающийся в космосе, и ритм приливов и отливов.